Авдей. Дитя хаоса - Anastasia Ponamareva

Я повернула голову.

Красноглазый стоял у прутьев. Смотрел на меня. Его лицо было спокойным. Без улыбки. Без эмоций. Только красные глаза — без зрачков, без белков, просто два багровых угля — смотрели на меня в упор.

— Встань, — сказал он.

Я не двинулась.

Он не повторил. Просто смотрел. И я почувствовала что-то странное. Давление. Холод. Не в теле — в голове. Как будто кто-то копался в моих мыслях. Медленно. Без спешки. Изучая.

Я закричала. Не громко — тонко, жалобно. Зажмурилась. Прижала зайца к лицу.

Давление исчезло.

Я открыла глаза. Красноглазый всё ещё стоял. Смотрел. Потом чуть склонил голову набок.

— Любопытно, — произнёс он. — Очень любопытно.

Он не сказал больше ничего. Просто развернулся и ушёл.

Я лежала на матрасе. Дрожала. И чувствовала что-то новое. Ярость. Горячую. Белую. Такую, что хотелось кричать. Но я не кричала. Я запомнила.

---

На двенадцатый день — или на тринадцатый — я попробовала снова.

Ночью. Когда все спали. Когда гул корабля был ровным. Тихим. Сонным.

Я лежала на матрасе. Прижимала зайца. Смотрела в темноту. И тянулась внутрь. Туда, где было тепло. Глубоко. Под ошейником. Под страхом. Под болью.

Ошейник гудел. Ровно. Монотонно. Как всегда.

Я давила на трещину. Медленно. Осторожно. Как тогда.

И тогда — получилось.

Ошейник дрогнул. Завибрировал. Замолчал.

На секунду. На две. На три.

Тепло хлынуло внутрь. Как вода в прорванную плотину. Я почувствовала всё. Корабль. Существ в нём. Их холод. Их голод. Их страх.

И где-то далеко — что-то тёплое. Светлое. Живое. Оно двигалось. Приближалось. Я не знала, что это. Но оно было не враждебное. Не холодное. Не голодное.

Ошейник снова включился. Трещина закрылась. Тепло сжалось обратно.

Но я запомнила. Я могу. Я могу пробить блок. Ещё не сейчас — но скоро.

С каждым днём трещина становилась чуть шире.

---

В середине второй недели меня повели на осмотр другим путём. Не через зал с мохнатыми, а через узкий коридор, который я раньше за не видела. Там было темно. Пахло чем-то едким, химическим. И тихо — так тихо, что было слышно, как гудят лампы.

Мы прошли мимо ряда дверей. Все они были закрыты. Кроме одной.

Я не знаю, почему она была открыта. Может, забыли закрыть. Может, сломался замок. А может, кто-то нарочно оставил её — чтобы я увидела.

В комнате стояли столы. Металлические. Холодные. Очень похожие на те, к которым привязывали меня. Но на этих столах лежали не люди.

Там лежали дети.

Маленькие. Неподвижные. С открытыми глазами. У одного — мальчика лет семи — на груди был длинный разрез,шитый грубыми стежками. У другого — девочки с тёмными косичками — не было половины головы. Вместо неё — какие-то трубки и провода, уходящие в металлический аппарат у стены. Третий лежал на боку, свернувшись, и я не сразу поняла, что с ним не так. А потом увидела: у него не было рук. Только аккуратные, зашитые культи.

Я остановилась. Щупальцевое щупальце дёрнуло меня вперёд, но я не могла отвести взгляд.

— Это неудачные образцы, — сказал Клыкастый. В его голосе не было ни злорадства, ни жестокости. Только скука. — Не отвлекайся.

— Что с ними сделали? — прошептала я.

— Изучали. Анатомию. Пределы выносливости. Совместимость тканей. Обычные вещи. Идём.

Он говорил об этом как о чём-то обыденном. Как будто резать детей и зашивать их грубыми стежками было нормально. Как будто «изучать пределы выносливости» — это такая же работа, как чинить двигатели или раздавать кашу.

Дверь закрылась. Меня потащили дальше. Но я запомнила. Мальчик с разрезом на груди. Девочка без половины головы. Ребёнок без рук. Я запомнила их всех. Как запомнила девушку на столе. Как запомнила Красноглазого и его улыбку.

В ту ночь я снова попробовала пробить ошейник. И на этот раз трещина была шире. Я удерживала тепло почти десять секунд. Достаточно, чтобы почувствовать то светлое, далёкое. Оно было ближе. Гораздо ближе.

«Скоро», — подумала я. И не знала, что это значит.

---

На следующий день — или через день, я не знаю — меня не повели на осмотр. Вообще. Я просидела в клетке весь день. Никто не пришёл. Даже кашу не принесли. В коридоре было тихо — не как обычно. Не было шагов. Не было криков за стеной. Только гул корабля. И тишина.

Я не знала, радоваться или бояться. Тишина пугала больше, чем крики. Крики были страшными, но привычными. Тишина была неизвестностью.

Я сидела на матрасе, прижимала зайца к груди и ждала.

А потом корабль вздрогнул.

Сильно. Так, что я упала с матраса на пол. С потолка посыпалась пыль. Лампы замигали, погасли на секунду, зажглись снова — теперь аварийным красным светом. Где-то далеко, в глубине корабля, что-то грохнуло. Низко. Гулко. Как будто великан ударил кулаком в стену.

И сразу — сирены. Не те, что выли во время тревоги. Другие — выше, пронзительнее, отчаяннее. Они кричали на разные голоса, перебивая друг друга, и от этого воя у меня заложило уши.

Дети в клетках проснулись. Заплакали. Забегали по клеткам, хватаясь за прутья.

— Что это?! — закричал кто-то. — Что происходит?!

Никто не ответил.

Второй удар. Сильнее первого. Меня отбросило к прутьям, я ударилась плечом, но даже не почувствовала боли. Корабль затрясся — не как при турбулентности, а как будто его рвали на части. Где-то лопнула труба — зашипел выходящий пар. Из вентиляции повалил дым — едкий, чёрный, пахнущий горелой изоляцией.

А потом — крики. Не женские. Не детские. Мужские. Гортанные. Это кричали Клыкастые. Им вторили Мохнатые — низким, утробным рёвом. И даже Щупальцевые издавали какой-то звук — высокий, вибрирующий, похожий на визг перегруженного мотора.

И ещё — шаги. Много шагов. Тяжёлых, быстрых, металлических. Они приближались.

Дверь в конце коридора взорвалась.

Не открылась — взорвалась. Осколки металла брызнули во все стороны. Дым заполнил проход. Из дыма вышли фигуры.

Высокие. В тёмной форме. С оружием, которое я никогда не видела — не жезлы, не дубины, а что-то компактное, точёное, извергающее короткие синие вспышки. Один — с синеватой кожей и острыми ушами. Другой — с лицом, покрытым ритуальными шрамами, и изумрудными глазами. Третий — огромный, мохнатый, но не такой, как те, что служили Повелителям. Этот был в броне с чужими символами, и его глаза