Авдей. Дитя хаоса - Anastasia Ponamareva

Тайрин не давила. Она просто ждала. И я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Потом прошла к дальней койке — той, что стояла в углу, у стены, под серебристым деревцем в кадке. Там было безопаснее. Я села на край, прижала зайца к груди и стала смотреть на остальных.

В зал заходили другие дети. Они были разные: мальчики и девочки, от малышей до почти подростков. Все — земляне. Все — выжившие.

Одного мальчика — худого, с тёмными кругами под глазами, в измятой, но чистой одежде — пришлось нести. Его ноги были перебиты, и кто-то наложил на них аккуратные регенерационные шины с голубоватыми индикаторами. Он не плакал. Просто смотрел в потолок и молчал. Я узнала этот взгляд.

Девочка лет шести сидела на койке, раскачиваясь вперёд-назад, и тихо скулила. В руках у ней был плюшевый котёнок с оторванным хвостом — почти как у той, первой, из изолятора. Рядом с ней сидела Тайрин. Она не говорила — просто была рядом. Иногда протягивала руку, но не касалась. Ждала, пока девочка сама захочет взять её за пальцы.

Близнецы — мальчик и девочка лет восьми — сидели на соседних койках, держась за руки через проход. У них были одинаковые светлые волосы и одинаковые голубые глаза. Я узнала их — они были в изоляторе, в клетке напротив. Помню, как они вздрагивали. Теперь они просто сидели и молчали.

Я смотрела на всё это и не понимала. Почему они такие добрые? Что им от нас нужно? Бесплатно никто ничего не делает. Это я уже усвоила.

Принесли еду. Настоящие подносы с отделениями: суп в глубокой тарелке, от которого шёл пар и пахло овощами, хлеб — мягкий, белый, не чёрствый, кусочек масла в фольге, даже что-то сладкое в маленькой чашечке. Я смотрела на поднос и не могла заставить себя есть. Мне казалось, что в еде что-то есть. Какое-то лекарство. Или яд.

— Ешь, — сказала Тайрин, проходя мимо. — Это просто еда. Никаких добавок. Обещаю. Если хочешь — могу попробовать первой.

Она взяла ложку из моего подноса, зачерпнула суп и съела. Потом отломила кусочек хлеба. Тоже съела. Я смотрела на неё во все глаза.

— Видишь? — она улыбнулась. — Со мной ничего не случилось. Теперь твоя очередь.

Я не ответила. Но когда она отошла, я попробовала. Суп был тёплым и вкусным — не как та серая каша. Хлеб был мягким. Сладкое оказалось чем-то вроде пудинга — нежным, ванильным, тающим на языке. Я съела всё. И мне стало немного легче.

Первая ночь в Колонии-7 была тихой. Свет погасили не резко, а медленно, плавно — как будто давали время привыкнуть. Сначала потускнели светильники на потолке, потом погасли лампы у коек, и только маленькие ночники у входа остались гореть — тусклые, жёлтые, как светлячки. Я лежала на койке, прижимая к груди зайца, и смотрела в потолок. Он был гладким, белым, с едва заметными прожилками — как мрамор, только мягче.

Рядом, на соседней койке, кто-то тихо плакал. Я повернула голову. Лира. Она лежала, свернувшись в комок, и вздрагивала.

— Эй, — прошептала я. — Ты чего?

Она затихла. Потом повернулась ко мне.

— Не могу спать, — прошептала она. — Мне снятся они. Каждую ночь. Стены. Лампы. И крики. Я слышу крики, даже когда не сплю.

— Мне тоже, — сказала я.

Повисла пауза. Потом Лира спросила:

— А у тебя кто-нибудь остался? Ну, из родных?

— Мама и папа. Их забрали. Но я не знаю, где они. Может, живы. Может, нет. Я найду их.

Она повернулась на бок, лицом ко мне.

— Моих тоже забрали. Вместе со мной. Мы были в одном отсеке, но потом нас разделили. Я не знаю, куда их увели. Я спрашивала, но никто не отвечает. Все говорят: «Ждите. Списки обновляются».

— И ты веришь?

Она помолчала.

— Не знаю. Но хочу верить. А ты?

— Я должна, — ответила я. — Если я не буду верить, то зачем всё это? Зачем выжила? Зачем прошла через всё это?

Лира долго молчала. Потом тихо сказала:

— Ты сильная.

— Я не сильная. Я просто злая.

Она чуть улыбнулась — в темноте было почти не видно, но я почувствовала.

— Может, это одно и то же, — сказала она.

Мы замолчали. Но теперь тишина была не такой страшной. В ней был кто-то ещё. Кто-то, кто тоже не спал. Кто-то, кто тоже помнил.

Я закрыла глаза и попыталась представить речку. Солнце. Папин смех. Мамину колыбельную. Но перед глазами всё равно стояли чёрные стены и красные лампы. И девушка на полу, шепчущая: «Помоги».

Я не могла ей помочь. Но, может быть, я смогу помочь себе. И Лире. И всем остальным.

Когда-нибудь.

---

Утром пришла Тайрин и сказала, что сегодня будут занятия.

— Какие занятия? — спросил кто-то из детей.

— Мы будем учиться жить здесь, — ответила она. — Это не Земля. Здесь другие правила, другие расы, другие законы. Мы расскажем вам о галактике. О том, кто в ней живёт. О том, что произошло с вашей планетой. И о том, что делать дальше.

— Я не хочу знать, — сказал мальчик с перебитыми ногами. — Я хочу домой.

Тайрин подошла к нему. Опустилась на корточки — как тогда со мной.

— Я знаю, — сказала она мягко. — Все хотят домой. Но дома больше нет. Есть только здесь и сейчас. И мы должны научиться жить в этом «здесь и сейчас». Ради себя. Ради тех, кто выжил. Ради тех, кого вы ещё можете найти.

Мальчик ничего не ответил. Но, кажется, услышал.

Занятия проходили в светлой комнате с большими окнами, выходящими в звёздное поле. Это был учебный класс: мягкие коврики на полу, голографический проектор в центре, стеллажи с книгами и учебными планшетами вдоль стен. Мы сели в круг. Тайрин сидела с нами — не за кафедрой, не сверху, а рядом, на том же уровне.

— Галактика, в которой мы живём, огромна, — начала она, и над проектором вспыхнула голографическая карта — россыпь звёзд, цветных точек, линий. — В ней сотни обитаемых миров. Тысячи рас. Некоторые из них — ваши союзники. Некоторые — враги. Сегодня я расскажу вам о тех, кто помог нам спасти вас. О тальвах. О миртах. О рольдах. И