Тайна Скарабея - Татьяна Юрьевна Ван

Сейчас она была уверена: картина не причина аварии, она лишь констатация фактов.

Осмотревшись и определив, где именно она находится, Женя со всех ног бросилась в сторону дома Арсения и Феди. Оказалось, она гуляла не так уж и далеко, и пешком было быстрее, чем тащиться в автобусе по пробкам в час пик.

– Ты приготовил холст? – спросила Женя, кинув быстрый взгляд на Арсения, который стоял в коридоре. Она тяжело дышала, ноги дрожали.

– Все в твоей комнате.

Ни слова не говоря, Женя бросилась к себе. Арсений пошел за ней следом, но она красноречиво захлопнула дверь перед его носом. Из коридора донесся голос Феди:

– Вот и выполняй потом женские просьбы. А если серьезно, то состояние Жени меня тревожит. Будто медленный отлив воды перед цунами. Остается лишь предполагать, когда же сушу накроет смертельной волной?

Арсений промолчал.

Женя проигнорировала их. Она, не помня себя и сидя в полумраке комнаты, снова рисовала не привычную ей абстракцию, а вполне понятную и конкретную историю. Стиль Жени с каждым днем становился все меньше похож на ее прежний. Она больше не писала свободными мазками импрессионистов и не накладывала густой слой краски на шершавую поверхность холста. Все стало гладким и выверенным, словно в классической живописи.

Пока работала, Женя выключила основной свет и оставила гореть лишь тусклый ночник, направив его на холст. Так ей было удобнее – окружающая обстановка не отвлекала, проще было сфокусироваться. Картина в такие моменты выступала центром вселенной.

Женя рисовала кисточкой сестры – той самой, с египетскими символами и загадочными инициалами «D. T.». Тогда же она поняла, что без этого инструмента не сможет создать ни одной работы. Никогда прежде Женя не чувствовала такого родства с неодушевленным предметом – кисточку будто создали специально для нее… Женя была почти уверена, что в руках другого художника та непременно погибнет!

Закончив работу ближе к рассвету, Женя тяжело вздохнула и почувствовала, что у нее кружится голова. Она легла на диван и едва прикрыла глаза, как ощутила чье-то прикосновение к плечу.

– Ты все? – прохрипел Арсений.

Женя ахнула от испуга. Она и не заметила, как друг зашел в комнату.

– Я пришел примерно в час ночи – переживал за тебя. Тихо прокрался. Ты, когда пришла, ничего не объяснила, сразу бросилась к себе и захлопнула передо мной дверь. Я через время проверил: на замок не закрыла. Подумал, не будешь сильно ругаться.

– Я даже не заметила тебя.

– Неудивительно. Я не переставал наблюдать за тобой во время работы.

– И?

Они говорили шепотом в полутьме. Все окна были закрыты, в комнате стояли духота и резкий запах масляных красок.

– Казалось, что перед мольбертом стоит только твоя оболочка, а душа и сознание находятся где-то в другом месте. Жень, где ты была?

– В задымленной комнате. Пожар. Там случился пожар. Я не видела ни мертвых людей, ни живых. Но пахло горелым мясом. А еще – цементной пылью.

Арсений вздохнул, затем кивнул в сторону холста:

– Можно взглянуть?

Женя ничего не ответила – лишь моргнула. Друг поднялся с дивана и подошел к рисунку. Ни одна жилка не дрогнула на его лице, когда он рассматривал ее новую картину. Только спустя несколько безмолвных минут Арс нахмурился и приложил указательный палец к нижней губе.

– И что ты скажешь? – тихо спросила Женя.

Она подошла к Арсу, и они принялись, теперь уже вместе, смотреть на полотно. Там была изображена голова человека: бледно-серое лицо без глаз. Из глазниц валил густой дым, а из приоткрытого рта вырывался огонь. Лицо принадлежало молодому мужчине, ему не было и двадцати пяти.

– Ты рисовала кого-то конкретного?

– Нет. Просто. Это не портрет.

– Тогда хорошо, – задумчиво сказал Арс. – Или не очень.

– Почему?

– Да так, ничего, – махнул он рукой и отошел от мольберта. – Ложись спать. Я тоже пойду, очень устал.

Женя из-под ресниц наблюдала за действиями Арсения. Она чувствовала – тот что-то недоговаривает.

– И все-таки, что ты думаешь о картине?

Арсений вздохнул.

– Дурацкое и непонятное чувство внутри, – наконец выдавил он и, повернувшись лицом к ней, продолжил: – Будто эту картину рисовала не ты, а кто-то другой. Хотя с чего бы мне так думать, да? Я ведь не видел последних твоих работ, не могу сравнивать. И кто еще мог нарисовать это лицо, кроме тебя? Я же видел – перед мольбертом все это время стояла ты, и только ты. Пусть и душа твоя была не тут, но кисточку-то твои руки держали.

– Это же сюрреализм? – на всякий случай уточнила Женя, хотя и без того знала ответ.

Ей хотелось услышать «Нет, это не сюрреализм» и поверить. Безоговорочно и беспрепятственно. Но Арсений прошептал:

– Да, он. Почему ты говорила, что не пишешь в этом жанре?

– До этого момента не писала. Но стоило мне коснуться кисточкой холста, эта картина будто сама появилась. Без какого-либо моего участия. И вот именно такой, в таком жанре. Я не специально. Правда.

– Хорошо, давай спать. Добрых снов.

– И тебе.

Но Женя не сомкнула глаз. Она пыталась понять, кто нарисован на картине, потому что чувствовала – это не абстрактный человек, а кто-то конкретный. Возможно, даже знакомый.

«Мне нужно выяснить, кто изображен на картине, чтобы знать – кого спасать», – подумала Женя, погружаясь во тьму сновидений, когда первые лучи солнца коснулись занавесок.

Глава вторая

С той ночи прошло почти три недели, календарь показывал восемнадцатое августа. За это время, с одной стороны, не случилось ничего важного. С другой – поменялось абсолютно все. Но не внешне, а внутренне.

Женя отказалась приходить на открытие выставки, посчитав, что это лишнее. Она не посетила ее и потом. Ее больше интересовал результат испытаний, а не то, как ее работу воспримут зрители, преподаватели и студенты Академии художеств. В какой-то момент это удивило Женю, ведь, когда она узнала, что ее работу приняли, думала прийти к зданию учебного заведения за несколько часов до начала мероприятия. А тут – не шелохнулась. Правда, через некоторое время она перестала думать и об этом.

Были моменты, когда Женя все же хотела отправиться на выставку, но тогда она быстро себя одергивала и вновь представляла, как ей будет неприятно оказаться в шкуре художника-неудачника, которого не понимают и над работами которого смеются. Женя не хотела такой участи для себя и своего искусства. Она здраво оценивала свои силы и прекрасно понимала, что не такая выносливая и самодостаточная, как импрессионисты в начале их пути, – она не выдержит насмешек, не справится, сломается. В отличие от художников прошлого, Женя не могла обойтись без одобрения общества, хотя часто это отрицала.

Всю первую неделю после неспокойной ночи Женя присматривалась к окружающему миру. Она неосознанно искала в толпе человека, которого рисовала в бреду. Но никого мало-мальски похожего так и не встретила.

Когда тревога из-за возможного пророчества стала сдавливать горло, она рассказала обо всем Арсению, и тот