"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Человек дома Кер объявился у столба через четверть часа — немолодой, опрятный, всё то же тёмно-зелёное, скука в лице служебная, выданная вместе с жалованьем. Он оглядел новое устройство столба. Равенство ему не понравилось: его бумага была лучше, и висеть ей полагалось соответственно. Он потянул ректорское распоряжение за угол — переместить, куда следует, — и вот тут-то оно и случилось. То, чего ждала сливочная. Только быстро и не там.

Под пальцами у него щёлкнуло. Мелко, зло, по-канцелярски — так щёлкает казённая заверка, которую потянули против хода. С листа сорвалось что-то малое и бесцветное, крутнулось над столбом, мазнуло по толпе — все дружно присели, наука весны въелась накрепко, — заметалось, теряя высоту, и село.

На Юста.

Юст стоял у самого столба — он стоял там с раннего утра, с «Положением» под локтем, и читал оба распоряжения по очереди, ища, которое законнее. Севшего он не заметил. Моргнул, поправил «Положение» и договорил мысль, которую готовил, судя по сосредоточенности, давно:

— Предмете одном об распоряжения два висеть не могут.

— Во, — согласились в толпе. — Юст дело говорит.

— Порядке в разобраться надо, — прибавил Юст, помечая что-то в своей тетради.

— Надо. Давно пора.

Айра слушала из второго ряда. Слушать она умела. Слова были все его, до единого, — устав, порядок, разобраться, — только шли они гуськом задом наперёд, хвостом вперёд головы, как выводят лошадь из тесной конюшни. Слушатели кивали, никто не замечал. Речи Юста тут, если по совести, и раньше понимали через слово — а теперь слова стояли наоборот, и понятнее было даже как-то.

— Юст, — осторожно спросила она. — Ты как себя чувствуешь?

— Хорошо себя чувствую я, — удивился Юст.

— Ты говоришь задом наперёд.

Юст подумал. Помолчал. Собрал фразу — было видно, как он её собирает, по одному слову, проверяя каждое:

— Наперёд задом говорю не я.

— Вот сейчас — задом наперёд.

— Сейчас вот — тоже нет.

Стоявший рядом второкурсник переводил взгляд с Юста на Айру и обратно.

— А по мне, нормально говорит, — признался он наконец. — Я его всегда так и понимал.

Старшие разобрались быстро и буднично: одичавшее заклинание. Мелкое, из канцелярских, сорвали с заверки — вот и дичает на ком поймалось. Само отвалится: нагуляется и отвалится. Когда — тут мнения расходились от «к обеду» до «а у нас на третьем курсе один до сих пор». Юст выслушал приговор спокойно, с достоинством человека, которому не привыкать быть непонятым, и вернулся к распоряжениям. «Положение» он держал теперь чуть крепче.

Один человек на всём дворе, кому одичавшее плетение не испортило ни речи, ни жизни. Село бы такое на неё — она бы так дёшево не отделалась.

Новость от ворот академия получила к полудню, с прачечной эстафетой, и перевесила она всё утро.

К каменному стражу ходили люди дома Кер. С бумагой: к предстоящему торжеству дома испрашивалась приветственная строфа — по чину, с упоминанием обоих домов, срок исполнения указан. Страж выслушал не перебивая. Потом повернул голову — со скрипом, как ворочается жёрнов, — и ответил. Не строфой. Не двустишием даже.

Прозой.

— Ищу рифму, — ответил каменный страж.

И замолчал. Совсем: утреннюю смену пропустил без приветствия, водовозу не выдал напутствия, на вежливое «доброго утречка» не отозвался и скрипом.

Народ, услышав, притих. Бывалые помрачнели всерьёз.

— Он когда в прошлый раз рифму искал, — вспомнил кто-то из старших, понизив голос, — у ворот трое суток стояли. Обоз стоял. Люди стояли. Стража с тех пор заикается.

— А к чему хоть рифму-то?

— К торжеству, сказано. К свадьбе.

Слово упало в толпу, как медяк в жестянку, — звонко и по назначению. У доски ожило: под «в срок» частокол пометок дрогнул и пополз. На свадьбу ставили, как ставят на погоду — не потому что нравится, а потому что будет.

Триста лет камень отвечал стихами на всё подряд: въехал обоз, выехал обоз, юная поросль. А тут — «ищу рифму». К этой свадьбе, выходило, рифма не подбиралась даже у камня.

Додумать ей не дали: у столовой её выловила помощница Марги, круглая и запыхавшаяся.

— Тебя. Марга велела. Сказала: пусть худющая зайдёт. Сказала: она поймёт.

Кухня встретила её жаром, паром и тестом — стеной запахов, в которой человек с улицы первые два шага не дышал, а осваивался. Печи гудели все разом. Над разделочным столом двигались три пары рук, каждая при своём, и над всеми — Марга, которая не делала, кажется, ничего и держала на себе всё.

— Пришла, — установила Марга, не оборачиваясь. — Стой там. Под руку не лезь.

У дальней печи возился истопник с обвязанным ухом — тот самый, с вечерней кухни, с ложкой и приговорами. Сейчас при нём была кочерга, и печь он слушал, как лекарь слушает грудь: наклонив голову, с недоверием.

— Тобб! — Марга даже головы не повернула. — Заслонку добери, вторую! Тесто мне выстудишь!

— Добрана вторая, — отозвался истопник с достоинством. — Она у меня добрана всегда. Это дверца играет. С зимы играет, я говорил.

— Он говорил, — сообщила Марга тесту.

— И ещё раз скажу. — Тобб добрал заслонку, которая была добрана всегда, и не удержался: — А что ухо мне тогда, — он тронул повязку, — так заслонка не виновата. Заслонка — вещь честная: её не закрепи, она и пойдёт. Виноват, кто не закрепил. Я всегда говорил и говорить буду.

— Кто ж не закрепил-то? — из вежливости спросила круглая помощница, по лицу которой было видно, что ответ она слышала раз двести.

— А поди их разбери, — отрезал Тобб и ушёл в печь по локоть.

Спор этот, судя по всему, жил на кухне годами, и интересен он был во всей академии одному Тоббу: никто ему того уха не поминал, никто с него за заслонку не спрашивал — а он всё оборонял её, честную, от обвинений, которых никто не выдвигал.

Тобб, значит. Год человек топил печи, у которых Айра грелась, — а звала она его «истопник». Как весь двор. Имя, выходило, выдаётся тут как довольствие: Марге — по её ведомости, остальным — по обстоятельствам.

По дороге к леднику Марга сделала крюк — небольшой, шага на три, — и у задней двери, не глядя, опустила на пол миску. В миске