Фантастика 2026-89 - Алина Углицкая

как голос бога в пустом соборе, прокатываясь от стены к стене, от кокона к кокону, заполняя каждый кубический сантиметр воздуха оглушительной, катастрофической, смертоносной громкостью.

«ОПЕРАТОР ДЕЛЬТА-ТРИ, ОТВЕТЬТЕ! ПРОТОКОЛ „ЭКЛИПС“ АКТИВЕН!»

Фид бросил канистру. Двадцать килограммов воды в пластиковом корпусе ударились о бетонный пол с гулким, пушечным грохотом. Вода плеснула из-под неплотно завинченной крышки, и прозрачная лужа побежала по бетону, смешиваясь с чёрной слизью.

Фид бил ладонью по подсумку. Хлопки ткани по пластику, лихорадочные, судорожные, как хлопки человека, который тушит загоревшуюся одежду. Пальцы рвали липучку, сдирали клапан.

Рация выскочила из подсумка вместе с куском ткани, и Фид перехватил её в воздухе, и я увидел маленький чёрный корпус с мигающим красным диодом, который продолжал выплёвывать оглушительный синтезированный голос:

«ПОДТВЕРДИТЕ СТАТУС! ОПЕРАТОР ДЕЛ…»

Фид швырнул рацию на пол. Поднял ботинок. Впечатал подошву в чёрный пластик с такой силой, от которой бетон под ногой хрустнул. Микросхемы разлетелись крошевом, искры мигнули и погасли, красный диод вспыхнул и умер, и корпус превратился в мокрое, раздавленное пятно из пластика и электроники.

Тишина.

Нет. Не тишина. Эхо. Электронный голос всё ещё гулял под сводами бункера, затухая, как затухает звон колокола, слой за слоем, отражение за отражением, и каждый слой был тише предыдущего, но каждый слой был слышен, потому что бетон хранит звук, как ладони хранят тепло.

Три секунды. Четыре. Пять. Эхо умерло.

И мир замер.

Пульсация прекратилась. Вся, разом, одновременно, как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Коконы, которые последние пятнадцать минут мерно сжимались и расширялись в едином ритме, застыли. Багровое свечение не погасло, но перестало дышать, замерев на одной яркости, ровной, неподвижной, мёртвой.

Бункер молчал. Влажное дыхание, которое сопровождало нас от самого входа, прекратилось. Воздух стоял неподвижно, густой, тёплый, и в этой неподвижности была тяжесть, физическая, давящая тяжесть секунды перед взрывом.

Я знал эту тишину. Слышал её сотни раз. На минных полях, в заминированных зданиях, в подвалах, набитых фугасами. Тишина, которая наступает после щелчка детонатора и до взрыва. Полсекунды пустоты, в которой вселенная набирает воздух в лёгкие.

Потом вселенная выдохнула.

Шшшш-рррррр.

Звук рвущейся плоти. Мокрый, липкий, омерзительный звук, от которого желудок скручивается в узел. Как будто кто-то распарывает мясную тушу тупым ножом.

Коконы лопались. Все разом. Мембраны рвались от потолка к стенам, от стен к трубам, и из вспоротых оболочек хлынула жидкость, густая, тёмная, с запахом, от которого слизистая горла обожглась, как от кислоты. Амниотическая слизь, околоплодные воды, чёрная биомасса Улья смешались в один поток, который водопадом обрушился на бетонный пол и побежал по нему ручьями, заполняя щели, лужи, впадины.

И в этом потоке, вместе с жидкостью, на пол валились тела.

Серые, раздутые, покрытые хитиновой чешуёй тела, которые когда-то были людьми. Они падали из лопнувших коконов мокрыми, скользкими мешками, ударяясь о бетон с тяжёлым шлепающим звуком, от которого пол дрожал под ногами. Челюсти, выдающиеся вперёд, как у рептилий. Слепые, заросшие чешуёй глазницы. Длинные когтистые конечности, которые подёргивались, распрямляясь, разминаясь после месяцев или лет анабиоза.

Щёлк. Щёлк. Щёлк. Суставы вставали на место. Сотни суставов, в сотнях тел, и каждый щёлкал, как щёлкает взводимый курок, и этот звук заполнил бункер сухой пулемётной дробью.

Тварь, которую Дюк задел на пути внутрь, упала на бетон в двух метрах от нас. Я видел, как она поднялась. Конечности разогнулись, длинные, паучьи, с коленями, которые гнулись не в ту сторону. Когти скребнули по бетону. Торс распрямился. Безглазая морда вскинулась к потолку.

Пасть распахнулась. Шире, чем позволяет человеческий череп. Челюсти разошлись под углом, при котором у человека лопнули бы связки, и я увидел зубы, два ряда тонких игольчатых зубов, блестящих от слизи.

Визг. Пронзительный, сверлящий, на частоте, от которой в глазах вспыхнули белые точки и в носу стало горячо и мокро. Лопнувшие капилляры. Инфразвуковая составляющая ударила в грудину, как кулак, и я физически почувствовал, как рёбра «Трактора» завибрировали, резонируя с частотой крика.

Ответ пришёл из глубины бункера, из темноты за резервуарами, из-за труб, из ниш, из каждого угла, где висели лопнувшие коконы и где на мокром бетоне шевелились новорождённые твари, пришёл ответ. Сотни глоток. Сотни визгов, слившихся в единый хор, от которого бетонные стены бункера завибрировали, и с потолка посыпалась пыль, и лампы фонарей замигали от электромагнитной наводки.

Двадцать метров до дверного проёма. Двадцать метров между нами и серым утренним туманом, между нами и причалом, между нами и «Мамонтом», в котором ждали остальные.

А между нами и дверью с мокрого бетонного пола поднималась стена. Живая, рычащая, хлюпающая стена из бледного мяса, хитиновой чешуи и когтей. Десятки тварей, упавших из коконов между нами и выходом, вставали на ноги, разворачиваясь на звук нашего дыхания, нашего сердцебиения, на запах нашего пота.

Палец нашёл предохранитель ШАКа. Клац. Снят.

Я сделал шаг вперёд. Закрыл собой Фида и Дюка. Сто пятьдесят килограммов инженерной брони «Трактора» и навесной брони между ними и тем, что ползло навстречу.

— Дюк! Одну канистру! Вторую бросить! — голос, усиленный динамиками «Трактора», загрохотал, перекрывая визг тварей. Маскироваться уже не было смысла. — Стволы к бою! Идём на прорыв!

Глава 12

Дюк не спорил. Бросил одну канистру, перехватил вторую левой рукой и прижал приклад помповика к правому бедру.

Воздух в бункере вибрировал. Сотни визгов слились в единую частоту, которая давила на уши изнутри, как давит вода на стенки подводной лодки, когда глубина превышает расчётную.

Амниотическая жижа, хлынувшая из лопнувших коконов, растеклась по полу маслянистым озером, и от неё поднимался пар.

Жёлтые конусы фонарей метались по стенам. В их рваном свете бледные туши мутантов поднимались с мокрого бетона, как поднимаются утопленники в страшных морских байках. Конечности разгибались, суставы щёлкали, безглазые морды поворачивались в нашу сторону. Десятки, если не сотни. Между нами и серым прямоугольником дверного проёма, в котором клубился утренний туман.

Двадцать метров бетонного пола, залитого слизью, заваленного обрывками коконов, и между мной и выходом поднималась живая баррикада из хитина, когтей и игольчатых зубов.

Я не отступил.

Отступать было некуда, за спиной глубина бункера, и оттуда, из темноты за цистернами, уже катилось рычание новой волны. Единственный путь лежал вперёд. Через них.

ШАК лёг в ладони привычно, увесисто, и большой палец нашёл флажок режима огня. Одиночные. Двенадцать и семь на сто восемь миллиметров, бронебойный, крупнокалиберный патрон, который разрабатывали для поражения лёгкой техники.

На дистанции в двадцать метров такая пуля прошивала движок армейского джипа навылет.