Фантастика 2025-197 - Семён Нестеров

И начал излагать ему свой план. Я говорил с ними не как заказчик, а скорее как инженер и инвестор. О том, что их дедовские методы устарели. Что пока они варят сталь по старинке, в Европе и Америке уже вовсю используют новые процессы, которые позволяют получать металл вдвое дешевле и втрое быстрее. Заводской мастер поначалу хмурился.

— Какой еще «Томасовский» способ? — недоверчиво бурчал он. — Бессемер — слыхали, пробовали, дрянь одна выходит, чугун у нас не тот.

— А я вам говорю — выйдет! — горячился я. — Везде выходит — почему в вас не получится? Дам вам денег на переоборудование, на постройку нового прокатного стана! Я привезу сюда инженеров, которые научат ваших мастеров работать по-новому! И через год вы будете выпускать столько рельсов, что сможете озолотиться на одном только моем заказе. А главное — на всю Россию вашу цену никто перебить не сможет!

Аристарх Степанович слушал, и постепенно лицо его прояснялось. Конечно, он мог не понимать до конца моих слов о «конвертерах» и «фосфоре», но он прекрасно понимал язык цифр, себестоимости и прибыли.

— Интересные вы, сударь, вещи рассказываете, — наконец произнес он, и в его глазах блеснул огонек. — Очень интересно. Надо бы с хозяевами потолковать… И расчеты твои поглядеть.

Переговоры с заводчиками заняли почти неделю. Я предлагал 1 рубль за пуд рельсов, заводчики же хотели1 рубль 70 копеек, — цена, по которой приобретало рельсы ГОРЖД. Наконец, мы ударили по рукам: я вкладывал в производство собственных триста тысяч серебром, входя в долю Верх-Исетского завода, и заказывал полтора миллиона пудов рельсов ценой 1 ₽ 15 коп за пуд. На мои деньги на заводе должны были внедрить самый прогрессивный — томасовский — способ плавки стали, что и позволяло радикально снизить цену. Тяжелый, неповоротливый маховик уральской промышленности, смазанный жаждой наживы и обещанием новых технологий, медленно, со скрипом, но все же начал поворачиваться в нужную мне сторону.

Но оставалась главная проблема. Как выбраться из этого уральского тупика? Дороги, раскисшие от весенней распутицы, превратились в непроходимое болото. Телеграфа еще не было, а ехать на перекладных, застревая в грязи на каждой версте, означало потерять еще месяц, если не больше. А мне нужно было в Петербург. Срочно.

— Есть один путь, Владислав Антонович, — сказал мне старый управляющий Демидовского завода, когда я в очередной раз пожаловался ему на бездорожье.

— Быстрый. Но, — он хитро прищурился, — рисковый.

Я вопросительно поднял бровь.

— Вода, — пояснил он. — По Чусовой. Как только река вскрывается, мы отправляем вниз, до Камы, железные караваны. Барки, груженые чугуном, железом. До Перми дойдете за неделю, а оттуда до столицы уже рукой подать.

— В чем же риск? — не понял я.

— А в том, что Чусовая по весне — не река, а сущий дьявол, — он покачал головой. — Вода прет, пороги ревут, скалы-«бойцы» по берегам стоят, только и ждут, чтобы борт у барки вспороть. Наши лоцманы — звери, конечно, знают реку, как свои пять пальцев. Проведут. Если, конечно, не боитесь… и готовы хорошо заплатить за риск.

Боялся ли я? После всего, что я прошел, этот весенний сплав казался почти увеселительной прогулкой. В общем, я не раздумывал ни секунды.

Глава 5

Итак, решение было принято. Сидеть в Екатеринбурге, ожидая, пока раскисшие уральские дороги превратятся в нечто проезжее, означало потерять еще месяц, если не больше. А старый управляющий Верхне-Исетского завода, сам того не ведая, подсказал единственный верный путь.

Путь до Уткинской гавани на реке Чусовой, откуда отправлялись барки, составлял почти двести верст. Двести верст непролазной весенней каши, которую здесь с упрямством, достойным лучшего применения, называли дорогой. Мы выехали налегке, верхом: я, ротмистр Соколов и двое моих верных казаков, Семен Луговой и Трофим Рытвин. Лошади по брюхо вязли в чавкающей, ледяной грязи, и каждый шаг давался им с натужным, хриплым усилием. Я же чувствовал не столько усталость, сколько постоянное, ледяное напряжение, исходившее от седельных мешков. В них, завернутое в промасленную кожу, покоилось целое состояние — акции и увесистая пачка ассигнаций, мой пропуск в столичную жизнь и залог будущих побед. Даже ротмистр, с его аристократической выправкой, к концу второго дня пути выглядел измотанным и злым, проклиная про себя и эту страну, и меня вместе с ней.

Уткинская гавань встретила нас оглушительным гамом и лихорадочной суетой, будто мы попали в растревоженный муравейник. Десятки неуклюжих, похожих на гигантские корыта барок-«коломенок», по самые борта нагруженные полосным железом, стояли у берега, готовые к отплытию. Воздух был пропитан запахом сырой древесины, дегтя и речной воды. Вода в реке, мутная и стремительная, прибывала на глазах: я понимал, что по всему Уралу заводчики спускают воду в своих запрудах, на несколько аршин поднимая уровень Чусовой. Простой и грубый, но гениальный в своей сути метод. По этой высокой воде тяжело груженые суда пройдут быстрее, миновав мели и подводные скалы. Но нужно было спешить.

На берегу и на палубах сновали сотни людей. Бурлаки — босые, в одних портах, с лицами, выдубленными ветром до состояния коры, — надрывно крича, тащили на себе последние связки железа. Приказчики выкрикивали распоряжения, лоцманы хмуро вглядывались в мутный, стремительный поток.

Я быстро нашел приказчика купца Собакина, которому, как я понял, принадлежала вся эта флотилия из полусотни судов. Представившись, я коротко изложил свою нужду. Тот, оценив мой дорогой сюртук, уверенный тон и, главное, вес моего аргумента в виде рублей, спорить не стал.

Нас разместили на флагманской барке, где в небольшой бревенчатой надстройке было три каморки. Одну, самую просторную, с узким окном, выходящим на реку, отвели мне и моим казакам. Ротмистр Соколов, с нескрываемым отвращением оглядев «мужицкий» быт, грубо отесанную палубу и шалаши бурлаков, брезгливо поморщился.

— Я распределю своих людей по другим судам каравана, — холодно сообщил он. — Для лучшего надзора. Негоже нам всем тесниться на одном судне.

Я лишь усмехнулся про себя. Он просто не хотел делить кров с простыми казаками и жить в окружении этой дикой, первобытной силы. Что ж, его право. Да и мне так было спокойнее — меньше глаз будут следить за моими седельными мешками.

Протяжный, тоскливый крик лоцмана разорвал воздух. Бурлаки, работая огромными веслами-«потесями» на носу и корме, с натужным, согласованным кряканьем