Справедливость для всех - Игорь Николаев

class="p1">Звук, разносившийся над закрытым двором, был поистине ужасен. Не крик, не вой, не хрип и не стон, а что-то совокупное, глухое, издаваемое сразу многими глотками, прорывающееся сквозь рты, склеенные засохшей кровью. Эта мольба агонизирующих, почти мертвых, но все-таки еще живых людей возносилась к небу, которое молчало, лишь сгоняя гуще мрачные тучи. Казалось, от страшного стенания содрогаются покрытые мхом стены, оно проникало в старый камень, заставляя известняк вибрировать.

Город затих, пораженный страхом. Настоящим, глубинным ужасом, который возникает при соприкосновении с чем-то запредельным, нечеловеческим, исходящим из-за грани понимаемого и познаваемого. Который вызывает паралич не только членов и воли, но самой души. Улицы опустели, окна затворились крепкими ставнями, хотя до заката оставалось еще несколько часов. Жители в большинстве своем молились, заперев двери на самые лучшие замки. И наверное никогда эти мольбы не были столь искренни, глубоки и неистовы. Даже наемники, люди привычные ко многому, ходили по опустевшим улицам, чуть приподняв плечи, склонив головы. И молча пили в кабаках, обходясь без обычного шума и буйства. Лишь тихий, боязливый шепоток скользил из уст в уши: «Алая Стерва… нелюдь… чудище…»

— Как называется эта… казнь? — осторожно спросил барон.

Ауффарт знал, что такое настоящая жестокость, наблюдал ее и проявлял неоднократно, в самых разных видах. Однако сегодня понял, что его образование было неполным.

— Это «распятие», — ответила Хель, облокотившись на перила крытой галереи.

— Весьма… изощренно. Никогда бы не подумал, что простое подвешивание на кресте может быть столь… — Ауффарт запнулся, подбирая достаточно куртуазное слово. Говорить «мучительно» почему-то не хотелось. — Это как будто посажение на кол, только выглядит не столь отвратительно.

— Да, — согласилась Хель и любезно пояснила. — Суть в том, что когда тело подвешено в таком положении, грудная клетка почти не может втягивать воздух. Казнимый вынужден дышать животом, быстро устает и начинает задыхаться.

— То есть это как повешение, только растянутое? — уточнил барон, напряженно всматриваясь в лица казнимых. В них осталось мало человеческого, то были уже не лица, а маски, изувеченные горькими слезами, болью, страданием, агонией и палачом.

— Да. Очень точная аналогия.

— А зачем вы приказали вырвать им языки?

— Дабы они не сказали что-нибудь ненужное.

— Последнее слово осужденного, давняя и почтенная традиция.

— Да, — вновь согласилась женщина. — Но в сложившихся обстоятельствах это было бы излишне. И может быть даже вредно, — после короткой паузы она пояснила. — Мы говорили с ними вчера на закате.

— Я слышал об этом, — сдержанно вымолвил Ауффарт.

— Разговор зашел несколько дальше, чем я предполагала изначально. Эти бедняги услышали то, чего слышать не должны были. Я бы не хотела, чтобы они смогли как-то поделиться новым знанием. Хоть с кем-нибудь. И приняла меры предосторожности.

— Да… — барон посмотрел еще раз на распятых и признал очевидное. — Теперь они точно ничего уже не расскажут… А если их прямо сейчас снять с крестов? Это может помочь? Просто любопытно.

— Насколько я знаю, уже бесполезно.

К ужасным крестам подошел Марьядек. Увечный горец освоился с костылем и ловко прыгал, зажав его под мышкой отсеченной руки. С ногой-копытом пока не спешили, Елена считала, что, во-первых, культя еще недостаточно зажила, во-вторых, следует доработать систему ременного крепления.

Марьядек проскакал вдоль крестов, останавливаясь у каждого. Со спины не было видно его лицо, однако судя по движениям плеч и головы, Хромец искренне торжествовал.

Все течет, все меняется, подумала Елена. Еще год назад я бы сочла это мерзким, отвратительным — глумление над людьми, страдающими, умирающими в страшных муках. Теперь же… Пусть меня осудит тот, кто так же как я, сутками просиживал у походной кровати больного. Вытаскивал страдальца с того света, отгоняя демонов и послеоперационную горячку. Перевязывал страшные раны, промывал их мыльным раствором, видя живое мясо и промакивая тампонами настоящую кровь. Тот, кто видел чужую жестокость и ее последствия, может бросить мне укор. А больше никто.

Барон помолчал, кривясь и хмурясь, затем, неожиданно для самого себя, заговорил с искренностью, которую проявлял очень редко. Да пожалуй он и не помнил, когда подобное случалось в последний раз, даже в беседах с матерью.

— Я нисколько их не жалею. Негодяи смерть заслужили от и до. И я видел много дурных вещей. Видел и делал. Видел мужицкие бунты, их последствия. И сам подавлял их. А это самое страшное, что может быть на свете. Жестокость, выпаренная до черного студня, как моча для стирки. Не думал, что когда-нибудь кому-нибудь скажу это… — Молнар запнулся, поняв, что получилось созвучно опасениям Хелинды насчет «кому-нибудь расскажут». — Но все же скажу. Не перебор ли?..

Хелинда повернула голову и внимательно посмотрела на собеседника. И снова взгляд серых глаз ничего не выражал, оставаясь бесстрастным. Как у лекаря, что бестрепетной рукой иссекает рану, пораженную гнилью. Молнар конечно же глаз не отвел (еще чего не хватало!) но почувствовал себя неуютно. И Хелинда ответила ему одной лишь краткой фразой:

— В самый раз.

Марьядек закончил торжественный ритуал и упрыгал. Вместо него позицию перед жертвами заняла Витора. Та, кого Елена меньше всего заподозрила бы в желании посмотреть на казнимых. Служанка… Нет, уже сподвижник, такой же как иные, в мужском платье и штанах, как у бывшей «госпожи». Она встала очень прямо и ровно перед Больфом Метце, сложила руки на животе, как примерная девочка. Да так и замерла абсолютно без движения. Подвешенный захрипел, задергался, кровавые пузыри надувались на разбитых губах, лопались, стекая тонкими струйками на подбородок и грудь. Елена опять не видела выражение лица девушки, но рыцарь видел и задергался из последних сил, будто желая сорваться с гвоздей и убежать. Следом за Больфом эпидемия страшных, судорожных конвульсий распространилась дальше, на остальных. Глухое мычание, словно из фильмов про зомби, разносилось над площадкой.

Елена хотела отвернуться, хотела прогнать Витору, хотела позвать Гамиллу и приказать добить несчастных. Не ради них — пусть мучаются, они заслужили каждое мгновение! — но ради девчонки с изуродованными ушами, с искалеченной душой. Витора явно встала на какой-то странный и, похоже, страшный путь. Не надо бы ей дальше по нему идти…

Но барон стоял рядом и очень внимательно следил за собеседницей. Взгляд его жег, как солнечный луч, сфокусированный двояковыпуклым стеклышком.

Я не могу позволить себе роскошь быть слабой, подумала женщина. Ради мальчишки, который хотел, чтобы ему больше ничто не угрожало. Ради Великого северного герцогства, с которого начнется изменение мира к лучшему, пусть в малости, пусть при ее жизни будет дан лишь старт, но все же…

Именно сейчас треклятый барон для себя решает, как ему быть дальше. Он обманет и