Фантастика 2025-197 - Семён Нестеров

— А снабжение? — он тут же занял слабое место. — Как подвозить материалы, работающие в этой глуши, где нет никаких дорог?

— А мы строим временные дороги, — сказал я, и это была моя главная, припасенная на самый конец, идея. — Деревянные.

— Что⁈

— Деревянные рельсы, Василий Александрович. Прямо из местной лиственницы. Укладывается быстро, стоят копейки. По нему можно ходить на легких паровых локомобилях, тащить вагонетки с землей, со шпалами, и ездить. Мы построим дорогу, используя саму эту дорогу для ее же снабжения. Это американская технология — так у них делают сейчас. Это мне от самих американцев известно, и вот пока мы вверх по Амуру шли, они мне много всего порассказали!

Кокорев остановился и уставился на меня. На его лице было написано полное, абсолютное, почти детское изумление. Он, купец-практик, мысливший категории обозов и пароходных фрактов, вдруг увидел простую и гениальную схему, решающую, казалось бы, неразрешимую задачу.

— Господи… — выдохнул он. — Деревянные рельсы… Локомобили… Две бригады…

Он рухнул обратно в кресло, ошеломленный.

— Ты точно дьявол.

Он сидел так с минуты, глядя в одну точку. Я видел, как в его голове крутятся невидимые шестерни, как он прикидывает расходы, доходы, масштабы. Затем он вскочил, и его задумчивое лицо снова стало решающим и полным кипучей энергии.

— В Петербург! — проревел он, хватая свою трость и напяливая котелок. — Едем в Петербург! Немедленно!

От такого поворота я чуть было не подавился.

— Куда так торопиться? Давай хоть расстегаи доедим!

— Как куда⁈ К Великому князю! К министрам!– воскликнул Кокорев, размахивая в воздухе моей заляпанной салфеткой. — Такое дело… такое дело ждать не может! Собирайся! Едем!

Я смотрел на его горящие, азартные глаза, и видел что уже нашел своего главного союзника. Великий Сибирский Путь из мечты на глазах превращался в готовый к исполнению проект.

— Ну хорошо, хорошо. Едем. Тогда про главное дело мы с тобой дорогой поговорим!

Василий Александрович, взявшийся уж было за трость, так и застыл на месте.

— Главное? Так это что, все присказка была? Что же для тебя «главное»?

Глава 7

Глава 7

Василий Александрович не стал дожидаться ответа. С силой, способной сдвинуть с места груженый вагон, он схватил меня за руку и потащил из уютного кабинета трактира наружу, в суету и гам московских улиц.

Жандармы и казаки видя такое, сразу поспешили за нами. Ругаясь сквозь зубы.

— На вокзал! На Николаевский! И гони, чтобы земля под копытами горела! — проревел он поджидавшему лихачу, вталкивая меня в пролетку.

Вокзал Николаевской железной дороги оглушил нас ревом, гамом и визгом паровозных свистков. В морозном воздухе стоял густой дух угольного дыма, пара и чего-то еще — суеты, спешки, ожидания. Сотни людей — купцы, чиновники, офицеры, мещане — сновали по заснеженной платформе, окруженные крикливыми носильщиками. Кокорев в этой стихии был как рыба в воде. Минуя длинную очередь в кассы, он прямиком направился в контору начальника станции, откуда через пять минут вышел с билетами в руках.

Именно в этот момент, словно выросший из морозного пара, перед нами материализовался ротмистр Соколов со своими жандармами. Лицо его было непроницаемо, но я почувствовал волну холодного недовольства.

— Владислав Антонович, я обязан находиться рядом с вами. Таков приказ. Мы поедем вместе, — ледяным тоном произнес он.

— Не беспокойтесь, ротмистр, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Мы с Василием Александровичем едем в первом классе, в отдельном купе. Это, если хотите, территория господина Кокорева, а он — лицо, близкое ко двору, так что за мою безопасность можете не волноваться. А вам и вашим людям, полагаю, будет удобнее во втором классе. К тому же, нужно присмотреть за моим багажом — там ценные бумаги.

Я сунул ему в руку несколько крупных ассигнаций, которых с лихвой хватило бы на билеты для всех. На мгновение его взгляд стал по-настоящему ледяным. Я видел, как в его голове идет быстрая, холодная работа: он взвешивал на весах приказ, собственное достоинство и ту непреложную силу в лице Кокорева, что стояла перед ним. Он понял, что правила игры изменились. Молча, с едва заметным кивком, он принял деньги и отступил в тень.

Стоило двери за нами закрыться, как рев вокзала остался где-то в другой жизни. Мы оказались в уютном коконе из красного бархата, полированного дерева и начищенной до блеска меди. Поезд тронулся, и за окном замелькали заснеженные поля, деревни и перелески.

Кокорев не мог усидеть на месте. Он нетерпеливо ходил по купе из угла в угол, его кипучая энергия, казалось, заставляла вагон дрожать.

— Ну, не томи, Владислав! Выкладывай! — наконец не выдержал он. — Какое такое главное дело ты задумал? Что может быть важнее и масштабнее Транссибирской дороги?

Я лишь улыбнулся, глядя на проносящиеся мимо пейзажи.

— Всему свое время, Василий Александрович. Сначала — дела насущные.

Поезд набрал ход. За окном в серой дымке проносился монотонный, убаюкивающий пейзаж русских равнин, еще не тронутых весной. В купе было тепло и уютно. Кокорев, видя, что я не спешу раскрывать карты своего «главного дела», с деловитой основательностью перешел к более насущным вопросам.

— Василий Александрович, давайте сначала разберемся с нашими старыми делами, — начал я. — Помните, вы хотели приобрести акции «Сибирского Золота»? Я зарезервировал для вас пакет на миллион. Но, как вы знаете, дела пошли быстрее, чем мы думали. Мне пришлось выкупить часть самому. Сейчас у меня на руках остался свободный пакет на семьсот тысяч.

Я ожидал увидеть на его лице азартный блеск, но Кокорев помрачнел.

— Помню, как не помнить. И я рад за тебя, Владислав, от всего сердца рад, что дело твое так выстрелило.

— Так вот, — продолжил я, — я готов вам этот пакет уступить. По номиналу. Как и договаривались. Сочтите это моей благодарностью за вашу помощь в самом начале.

Но Кокорев не обрадовался. Он тяжело вздохнул, отвернулся к окну, за которым проносились голые березы, и на его обычно энергичном лице отразилась смесь досады и смущения.

— И хочется, и колется, Владислав Антонович. Ох, как колется…

В ответ на мой удивленный взгляд он махнул рукой и начал свой страстный, чисто купеческий монолог-исповедь.

— В ГОРЖД