Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

* * *

На следующий день работа закипела.

Если я не могу махать саблей, я буду махать пером.

Вместе с Елизаветой мы составили документ. Извет — доносное челобитье, официальное письменное обвинение, которое подавали властям о преступлении или измене. Это был шедевр бюрократической казуистики. Я диктовал, вспоминая формулировки из своего времени и адаптируя их под местный слог, а дворовый писец Лизы, Гаврила, которого она прихватила с собой, скрипя зубами от усердия, переносил это на бумагу вязью.

«Извет в государев приказ о злодейском нападении на служилого человека, шедшего по государеву делу…»

Звучало грозно.

Мы расписали всё. Как я, есаул Семён, проверял пороховой припас, купленный по указу Разряда для Тихоновского острога. Как на меня напали тати, коих опознали свидетели. Как наёмник (имя, прозвище, приметы) показал на заказчика.

Особенно тщательно я выписывал роль Григория. Не просто «какой-то случайный мужик», а «беглый вор и клятвопреступник; вероятно, укрываемый в доме боярина Засекина». С упоминанием Засекина я пытался обрисовать информацию настолько ювелирно, чтобы у нас не было голословных обвинений, которые мы не сможем обосновать.

— Свидетелей нужно прикрепить, — сказал Гаврила, посыпая чернила песком. — Без свидетелей бумага — труха.

— Будут свидетели, — заверила Елизавета. — Бабу, что с вёдрами в день нападения приходила — нашли. Сам Фома — ему тоже сильно досталось, он зол. Ещё и калитку пришлось ремонтировать за свой счёт. И тот тать, что со сломанной ключицей, тоже. Ну и ты, есаул.

Собрав полный пакет документов, мы получили настоящую бомбу. Не фугас, конечно, но хорошую такую гранату с выдернутой чекой.

Передавать её решил через Голицына. Он фигура нейтральная, но заинтересованная и очень влиятельная.

Бугай любезно отнёс пакет в усадьбу стольника. Вернулся через час, довольный.

— У ворот привратник позвал приказчика. Я ему и передал. Сказал: «От есаула Семёна, срочно и тайно». Тот аж побелел от важности.

Теперь оставалось ждать.

Я понимал расклад. Голицын увидит в этом шанс щёлкнуть Засекина по носу. Он сам отнесёт извет в Разбойный приказ. Для Засекина это будет шок. Одно дело — интриги под ковром, и совсем другое — когда твоё имя полощут в деле о нападении на государственных служащих.

Посадят его? Хммм… Вряд ли. Бояре и знать своих не сдают — откупится, связями прикроется. Скажет, что холоп Григорий оговорил, что он знать не знал.

Но вот Григорию конец. Засекин его сольёт мгновенно, чтобы отмыться самому. Вышвырнет, как использованную тряпку. А может, и сам придушит по-тихому, чтобы лишнего не болтал.

В любом случае, альянс распадётся. Засекину станет не до меня — ему придётся репутацию спасать, перед царем оправдываться, взятки разносить. А это время. То самое время, которое мне нужно.

* * *

Прошло пару недель.

Моё лицо потихоньку приобретало человеческий вид. Фиолетовая слива под глазом сменилась благородной зеленью, потом пожелтела, напоминая старый пергамент. Рёбра всё еще ныли, напоминая о себе при резких поворотах, но дышать глубоко я уже мог.

Я стоял перед зеркалом в доме Елизаветы, настоящим венецианским стеклом, редкой и дорогой диковиной в даже в знатных домах того времени, и рассматривал своё отражение. Шрам на скуле, кривоватый нос — видать, всё-таки хрящ задели, но Бугай вправил, как умел. Красавец, ничего не скажешь.

— Ну что, есаул, — сказал я своему отражению. — Похож ты на битую собаку. Но зубы целы. И хватка на месте.

За окном капала оттепель, ложная, но пахнущая переменами. Скоро настоящий мороз ударит с новой силой, скуёт реки, укрепит наст. И тогда — в путь.

Голицын молчал. Разбойный приказ молчал. Но по Москве поползли слухи. Говорили, что людей боярина Засекина таскают в приказ на расспрос. Что дворовых его трясут. Что сам он ходит чернее тучи и в Думе на всех волком смотрит.

Сработало. Шестерёнки закрутились.

Я улыбнулся — криво, болезненно, но искренне.

Засекин занят. Григорий, скорее всего, сейчас прячется по щелям, как таракан, на которого посветили факелом, замахиваясь тапком.

До весны я доживу. А там — степь, воля и три подводы, гружённые смертью для моих врагов.

Жизнь продолжалась. И, чёрт возьми, она мне начинала снова нравиться.

Разбойный приказ встретил нас запахом сырости, плесени, скисших щей и застарелого страха, въевшегося в дубовые панели. Место это в Москве не любили, обходили десятой дорогой, крестясь и сплёвывая через левое плечо. Здесь судьбы ломались с сухим хрустом, а правда часто тонула в чернильницах или выбивалась кнутом на дыбе.

Мы с Бугаем переступили порог. Вид у нас был соответственный моменту: никаких цветных кушаков или лихо заломленных шапок. Строгие тёмные кафтаны, застёгнутые на все пуговицы, лица — кирпичом. Я шёл не как проситель, а как обвинитель, за которым стоит буква закона. Бугай же изображал монументальное подтверждение моих слов — живую скалу, о которую разбиваются любые сомнения.

Нас принял подьячий, сидевший за отдельным столом в углу большой, гулкой палаты. Назвался Феофаном. Но глаза у него были такие, что имя «Лис» подошло бы куда больше. Мелкие, цепкие, бегающие глазки, которые ощупывали собеседника, словно карманник на ярмарке. Я присел напротив него, Бугай разместился на скамейке у стены. Феофан макнул перо в чернильницу, скрипнул стулом и уставился на меня.

— Есаул Семён Прокофьевич? — голос у него был спокойный, вкрадчивый. — С делом я уже знаком, а теперь хочу послушать из первых уст. Извольте сказывать по делу и как всё было в тот день, как учинилось нападение. Ничего не утай. Время государево дорого.

Я кивнул. Воды не будет. Будет чистый ядрёный спирт фактов.

— Сказываю: будучи на проверке порохового припаса, который Разрядный приказ выделил на нужды моего острога, поручив беречь как зеницу ока, подвергся нападению, — начал я ровно, стараясь, чтобы каждое слово падало весомо, как золотой на прилавок. — Дело было на подворье купца Фомы за Яузой. Нападавших шестеро. Вооружены дубинами, ножами, один саблей.

Подьячий быстро заскрипел пером, не поднимая головы.

— По тому видно, что пришли не ради грабежа, а со злым умыслом, — продолжал я. — Денег не требовали. Товаром не интересовались. Били жестоко, хотели увечить служилого человека. И руку мне отсечь по плечо хотели, да спас десятник мой, тот, что сидит у стены.

Я сделал паузу, коснувшись своего бока, где под кафтаном всё ещё ныли рёбра.

— Главарь их, мужик в рыжем треухе, перед тем как его… «успокоили», сболтнул лишнего. Сказал дословно: «Барин передаёт