Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Надо было возвращать форму. Тело застоялось, мышцы просили работы.

— Бугай! — скомандовал я одним утром, выходя на крыльцо в одних портах и рубахе. — Пали крепкие бери — саблями будут.

Десятник, жевавший горбушку хлеба, поперхнулся, но в глазах его зажегся огонек.

Мы вышли на задний двор усадьбы фон Визина, где снег был утоптан до состояния бетона. Размялись. Мороз щипал кожу, но внутри меня разгорался жар.

— Давай, медведь, — я крутанул тренировочную палку. — Не жалей.

И мы начали.

Стук дерева о дерево разносился по округе сухим треском. Бугай пер на меня, как осадная башня, вкладывая в удары всю свою медвежью мощь. Я уходил, нырял под замах, крутился волчком. Рёбра напоминали о себе тупой, тянущей болью при каждом резком повороте, но я загонял эту боль в дальний угол сознания.

Она была мне нужна. Эта боль бодрила. Она напоминала, что я живой. Что меня били, ломали, но не доломали.

Генрих и дворовые, прилипшие всем своим вниманием к нам, смотрели на это действо с суеверным ужасом. Два мужика в зимний мороз, раздетые, молотят друг друга палками с таким остервенением, будто делят последний мешок золота на земле. Я видел, как баба с ведрами (она вроде с кухни), проходя мимо, истово перекрестилась и ускорила шаг.

«Бесноватые, — читалось в их глазах. — Точно бесноватые».

Пусть думают что хотят. Мне нужно было вернуть себе тело. Вернуть рефлексы. Вернуть ту холодную, расчетливую злость, которая спасает в бою вернее любой молитвы. Москва меня побила, да. Но она же меня и закалила. Я чувствовал, как с каждым ударом, с каждым блоком из меня выходит страх и неуверенность, уступая место стали.

Вечерами я уходил на Ордынку.

Это стало ритуалом. Наркотиком. Елизавета ждала меня. Теперь наши встречи были другими. Первая, обжигающая страсть, смешанная с новизной и адреналином, улеглась, уступив место чему-то более спокойному и глубокому.

Мы сидели у огня, пили вино или сбитень с кардамоном и корицей и говорили. Говорили обо всем. Я рассказывал ей о устройстве мира (конечно, выдавая это за мудрость древних философов или свои наблюдения), она рассказывала о хитросплетениях московской торговли. Мы спорили. Смеялись. Иногда просто молчали, глядя на угли.

С ней было легко. Пугающе легко. Я ловил себя на мысли, что в этом веке, за исключением разве что Беллы, мне ни с кем не было так просто. Вот правда. Не нужно было притворяться суровым воякой, не нужно было взвешивать каждое слово. Она понимала полутоны. Понимала иронию. Ее ум был гибким, живым, жадным до нового.

И это пугало меня до дрожи.

Потому что легкость рождает привязанность. А привязанность — это крючок, на который очень легко попасться, но с которого мучительно больно слезать.

Осталось не так уж и долго. Я уеду. Обоз уйдет на юг, колеса заскрипят, унося меня в степь, к войне, к крови, к дому. А она останется здесь. В своих каменных палатах, с книгами, картами и дубовыми бочками с вином. И со своим кожевенным делом.

Я сунул руку к груди под рубаху. Пальцы привычно нащупали гладкую кость. Амулет Беллы. Он был теплым, родным. Но в кармане штанов лежал другой знаковый символ — серебряный медальон, точная копия того, что носила Елизавета. Она подарила мне его пару дней назад, просто вложила в руку со словами: «На удачу».

Два талисмана. Две женщины. Две жизни, сплетенные в тугой узел.

Какой из них перевесит? Костяной, пахнущий дымом, глиной и полынью, или серебряный, пахнущий ладаном, гвоздикой и дорогими духами? Я не знал. И боялся узнать ответ.

Но пока я был в Москве, нужно было закончить главное дело.

— Бугай, собирайся, — сказал я прохладным утром, когда солнце уже начало плавить сосульки на крышах. — Поедем к Фоме. Пришло время для большой покупки.

Купец Фома, после того налёта на его подворье, смотрел на меня уже не как на клиента, а почти как на родственника. Спасение от разбойников сближает людей крепче, чем совместная пьянка. Он чувствовал за собой вину, что не уберег гостя на своей земле, и теперь старался загладить её усердием.

Фома поднял свои связи. Пошептался с нужными людьми на Пушечном дворе, с теми, кто списывал старое железо. И результат превзошел мои ожидания.

Мы стояли на заднем дворе его склада, и я смотрел на свое сокровище.

Три фальконета. Бронзовые стволы позеленели от времени, но внутри, я проверил, металл был гладким, без раковин. Не новые, конечно, повидавшие виды, но вполне боевые. Калибр небольшой, одинаковый у всех, но для обороны острога или стрельбы картечью по плотным рядам янычар — самое то.

Рядом лежали ещё два ствола той же модификации (того же калибра). У одного небольшая трещина у дульной части, у другого — отломана цапфа. Металлолом, скажете вы? «На переплавку», — сказал дьяк Пушкарской избы Фоме. А я сказал: «Беру». Потому что у меня в остроге есть Ерофей. А Ерофей с железом творит чудеса. Трещину у дула он стянет хомутами, под ствол без цапфы придумает новый лафет. Зато достались они мне по цене лома.

И гора ядер. Двести семьдесят чугунных шаров, аккуратно сложенных пирамидкой. Черные, маслянистые, восхитительные.

— Ну как, есаул? — Фома переминался с ноги на ногу, заглядывая мне в глаза. — Годится товар?

— Годится, отец, — я провел ладонью по холодному металлу ствола. Ощущение было… крепким, надёжным. Куда надёжнее, чем обещания бояр. — Сколько?

Цена была, скажем так, немалой. Чисто моих личных оставшихся средств не хватило бы. Но тут в игру вступил так называемый «общий кошель». Елизавета заблаговременно выделила долю на оружие — как инвестицию в безопасность её будущих караванов.

Мы собрали всё до копейки и я насыпал на стол перед Фомой кучку серебра.

— Считай.

— Да чего там считать? Верю! — махнул рукой старик, сгребая монеты. — Ты человек честный.

Я усмехнулся. Честный. Скажи это Белле…

Но пушки были мои. Наши. Теперь Тихоновский острог обрел большие зубы мегалодона. Настоящие такие, бронзовые зубы, способные перекусить хребет практически любому штурму.

Я смотрел на фальконеты и чувствовал, как внутри разливается холодное спокойствие. Я сделал это. Я выгрыз у Москвы то, зачем пришел. Порох, свинец, селитра, пушки, ядра.

Осталось только довезти.

* * *

Вечером я снова был у Елизаветы. Мы сидели в тишине, глядя, как догорают свечи.

— Скоро? — спросила она, не поднимая глаз от вышивания.

—