Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

А впереди… ждала Белла.

Я сунул руку под рубаху, нащупал костяной амулет. Он был тёплым. Белла ждёт. Верит. Молится. А я… я везу ей не только подарки, но и измену.

Хотя, недалёкие «Наташки» с Патриков говорят в интервью: «Не в браке, значит, измена — не измена». Но… я же не «Наташка».

Как я посмотрю ей в глаза? Как скажу, что скучал, зная, чьё тепло грело меня московскими ночами?

— Батя, всё погрузили! — гаркнул Бугай, вытирая потный лоб. — Пушки увязали так, что хоть вверх тормашками вези — не шелохнутся.

— Добро, — отозвался я, стряхивая морок. — Проверь оси, чтоб смазаны были. Путь неблизкий.

В этот момент во двор въехал посыльный. Осадил коня, передал мне пакет.

Опять почта. Москва не отпускала без напутствий.

Грамота была от Голицына. Короткая, на плотной бумаге.

«Дело сделано. Ты в моей памяти, казак. Когда вернёшься на Дон — укрепляй рубежи. Я буду следить за южными делами отсюда. Помни о долге. Борис. Твой доброхот».

Никаких сантиментов. Напоминание. Я теперь его человек на границе. Его ставка в большой игре.

Я усмехнулся. Ладно, князь. Я помню. Долг платежом красен.

Позже письмо передал и Генрих, от ротмистра. Из-под Смоленска. Писано, видимо, на привале: почерк скакал.

«Рад, что жив, Семён. Рад, что дело выгорело. Уже доложили. Слышал, что бока тебе помяли, но ты, я знаю, крепкий человек. Когда буду в тех краях — заеду непременно. Бани твоей не забыл: в холодной полковой палатке часто вспоминаю тот пар. Обнимаю, брат».

Брат. Немец назвал меня братом. Это стоило дороже всех боярских грамот.

И ещё позднее в тот же день я получил третью весточку. Устную. От нашего старого знакомого — подьячего Акакия.

— Ларион Афанасьевич велел кланяться, — молвил он. — Сказал: «Казак дельный, надёжный. Если ещё приедет — приму без очереди».

Я был приятно удивлён. Без очереди к старшему дьяку Разряда, да ещё и к Лариону. Для любого просителя в Москве это предел мечтаний, почти как войти прямо в царские палаты.

— Ну что, Бугай, — сказал я, вечером, оглядывая наш готовый к, походу табор. — Осталась малость. Закупиться по мелочи — и можно выдвигаться в путь.

* * *

Утро следующего дня. Торговые ряды гудели, как растревоженный улей. Грязь чавкала под сапогами, пахло пирогами, рыбой и прелым сеном. Но я шёл не за роскошью.

Я шёл как рачительный хозяин.

Соль. Два мешка «пермянки», чистой, белой. В степи соль — жизнь. Мясо сохранить, рыбу засолить.

Иглы. Английские, стальные, целый набор. И нитки — льняные, прочные. В остроге каждая иголка на вес золота, бабы (если появятся) и казаки спасибо скажут.

Специи. Перец, гвоздика. Немного, дорого, но для крепости помогает, и дух боевой поднимает.

И лекарское. Травы сушёные, о которых Прохор просил. Корпия чистая. Несколько склянок с маслами.

Я ходил между рядами, торговался до хрипоты, выгадывая каждую копейку, и чувствовал себя тем, кем и должен был быть. Есаулом. Добытчиком. Тем, кто тащит в дом всё, что плохо и хорошо лежит, лишь бы дом стоял.

На обратном пути, проходя мимо лавки с украшениями, я замер.

На прилавке лежали бусы. Яркие, стеклянные, переливающиеся на солнце. Простая безделушка.

Я вспомнил Беллу. Как загораются её глаза, когда она видит что-то красивое.

— Почём нитка? — спросил я торговца.

— Три копейки, служивый.

Я бросил монеты. Спрятал бусы в карман.

Маленький откуп. Жалкая попытка заглушить голос совести…

* * *

Я пришёл на Ордынку под вечер, когда серое московское небо начало наливаться лиловой синевой сумерек. Елизавета ждала.

В горнице было жарко натоплено. В печи гудело пламя, пожирая сухие берёзовые поленья, а на столе, накрытом белой скатертью, стоял ужин, достойный встречи важных послов. Запечённая птица, осетрина на серебряном блюде, пироги, кувшин с вином, от которого шёл пряный пар — всё было готово. Она сидела в кресле, прямая, как струна, одетая в то самое тёмно-синее платье с серебряным шитьём.

Мы сели за стол.

— Значит, путь решили? — спросила она, разливая вино. Рука её не дрогнула, ни капли не упало на скатерть.

— Решили, — кивнул я, принимая кубок. — До Тулы идём ходко, там ночуем на постоялом дворе твоего приказчика. Потом Елец. В Ельце сменим лошадей, если понадобится, и купим овса.

— В Ельце у меня свои люди, — подхватила она ровно, словно читала по бумажке. — Спросишь посадского старосту Кузьму, скажешь, от боярыни Строгановой. Он даст лучшую цену. Дальше — Воронеж. Там самый опасный участок до Дона. Степь близко.

— Знаю. В Воронеже выставим усиленное охранение. Бугай будет спать в полглаза, я тоже.

Мы говорили о дёгте для осей, о запасе верёвок, чтобы крепить груз на телегах, о ценах на овёс и о том, где лучше переправляться через весенние ручьи. Мы возводили эту стену из деловых фраз кирпичик за кирпичиком, старательно замазывая эмоциональные щели раствором логистики и цифр. Мы оба прятались за этим частоколом слов, боясь заглянуть друг другу в глаза и увидеть там то, что повисло в воздухе плотным, душным облаком.

Это напоминало давящий разговор людей у постели тяжело больного, когда все понимают, чем всё закончится, но упрямо обсуждают лекарства, врача и температуру в комнате.

Елизавета вдруг поставила кубок на стол. Стук серебра о дерево прозвучал в тишине комнаты, как выстрел стартового пистолета.

— Ты уедешь и не вернёшься, — сказала она.

Голос её был ровным. В нём не было вопроса, не было надежды на опровержение. В нём звенела стальная уверенность женщины, которая умеет прогнозировать убытки ещё до того, как они случились.

Я замер с куском пирога в руке, потом медленно положил его обратно на тарелку. Аппетит пропал мгновенно.

Врать ей? Сказать: «Ну что ты, Лиза, я обязательно заскочу следующей зимой»? Или: «Как только разберусь с турками, сразу к тебе»?

Это было бы милосердно. Это было бы сладко. И это было бы подлостью высшей пробы.

Она смотрела на меня своими умными серыми глазами, и я понимал: любую ложь она раскусит на раз. А полуправда здесь — как гнилая доска в мосту: ступишь — и провалишься.

— Знаешь… У меня есть дом, Елизавета, — промолвил я глухо, глядя в центр стола, где оплывала