Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

С каждым вдохом этого ветра внутри меня росло странное, тёплое чувство. Будто пружина, сжатая в Москве до предела, начала распрямляться. Я возвращался домой. И это слово, «дом», больше не царапало слух. Саманные курени, банька, запах дыма, грубые лица казаков, простота и искренность — всё это стало моим настоящим. А Москва с её парчой, лицемерием и интригами оставалась сном — красивым, но опасным.

Бугай тоже почуял перемену. Он ожил. С его лица сошла та угрюмая маска, которую он носил в городе. Десятник расправил плечи, вдыхая полной грудью, и вдруг запел старую донскую песню.

Голос у него оказался под стать внешности — густой бас, от которого, казалось, вибрировал воздух.

Песня была протяжной, заунывной, бесконечной, как сама степь. В ней была тоска, и воля, и предчувствие боя. Возчики притихли, слушая, а потом кто-то в хвосте колонны подхватил тонким тенором. Потом ещё один. И караван пополз по весенней степи под эту дикую, печальную музыку, похожий на нескладную армию, идущую не на войну, а возвращающуюся с неё.

Ночами, когда лагерь затихал, и только часовые перекликались во тьме, наступало моё личное время. Время памяти и совести.

Я лежал у костра, глядя в бездонное звёздное небо, такое огромное здесь, вдали от городских огней. И думал о Белле.

Как она там? Не болит ли её рана после осады к непогоде? Ждёт ли, или сомнение, как червь, точит её душу?

Амулет на груди жёг кожу. А серебряный медальон Елизаветы в кармане штанов казался ледяным.

Я изменил ей. Физически, душевно — неважно. Факт оставался фактом. Я, Семён, человек слова, есаул, который гордится своей честностью… оказался обычным мужиком, который не устоял перед женским теплом, лаской и заботой в холодном городе.

Я совсем не идеален, хотя иногда в своих словах и поступках пытаюсь таким казаться. Словно… кому-то что-то пытаюсь доказать…

Хммм…

А надо ли ей знать? «Милая, я привёз тебе бусы, а ещё я спал с московской купчихой, потому что мне было одиноко».

В прошлой жизни психологи, наверное, советовали бы «проработать» этот момент, честно поговорить, снять с себя чувство вины. Но здесь… Здесь другие законы. Правда может убить. Правда может отравить то чистое и хрупкое, что у нас есть.

Я смотрел на угли и принимал решение. Жёсткое, прагматичное.

Я буду молчать.

Это не трусость. Это милосердие. Я возьму этот грех на себя, буду нести его как шрам, как старую рану, которая ноет по ночам. Но я не переложу эту боль на её плечи. Пусть для неё я останусь тем, кто вернулся. Верным. Целым. Её.

Следующая неделя пути принесла облегчение. Солнце подсушило дороги. Колёса перестали тонуть, кони пошли веселее. Мы миновали Елец, не задерживаясь, лишь сменив пару захромавших лошадей у старосты Кузьмы, как и велела Лиза, и прикупили овса. Воронеж был всё ближе, а за ним — Дикое Поле.

Проезжая через какое-то безымянное село, я увидел детей.

Облезлые, в драных рубахах, чумазые, они высыпали на дорогу, глядя на наш вооружённый обоз огромными глазами. В них не было страха — только любопытство. Для них мы были событием, цирком, новостью.

Я остановил Гнедого. Порылся в седельной суме.

Там, в холщовом мешочке, лежали московские сладкие сухари с изюмом — гостинец, который я приберёг для себя.

— А ну, подходи! — махнул я рукой.

Мальчишки шарахнулись было, но один, самый смелый, шмыгнул носом и сделал шаг вперёд.

Я нагнулся и высыпал сухари ему в пододол рубахи.

— Держи, казак. Делись с братией.

Секундная тишина — и взрыв. Визг, хохот, толкотня.

— Спасибо, дядька! Дай Бог здоровья!

Я смотрел на эту кучу малу, на чумазые рожицы, жующие редкое лакомство, и чувствовал, как впервые за долгое время меня отпускает. Вина, страх, напряжение московских интриг — всё это отступало перед простым, чистым звуком детского смеха.

Мы ехали домой. И мы везли не только смерть в бочках, но и жизнь. Надежду. Будущее, которое я обязан защитить, чего бы мне это ни стоило.

* * *

За Воронежем мир кончился. Точнее, кончился мир привычный, с заборами, кабаками и полосатыми верстовыми столбами, а начался мир настоящий.

Мы выкатились в степь.

Здесь, на южных рубежах, весна вступала в права не робко, как в Москве, а властно, по-хозяйски. Снег сошёл полностью, оставив после себя напитанную влагой, жирную, чёрную землю. Ковыль ещё не поднялся в полный рост, не заструился седым морем, но зелёная щетина уже пробивалась сквозь прошлогоднюю ветошь.

Я вдохнул этот воздух полной грудью, до головокружения. Пахло прелыми корнями, талой водой и той особой, пьянящей свободой, от которой у коня раздуваются ноздри, а у всадника рука сама тянется к эфесу. Это была моя земля. Не по рождению, не по паспорту из другой жизни, а по праву пролитой крови.

И новости здесь ходили другие.

Пока мы перековали наших лошадей, заменили пару самых сбитых из них и пополнили запасы воды в Воронеже, я успел перекинуться парой слов с местным сотником городовых казаков. Вести с юга шли дурные.

— Лютует султан Ибрагим, — сказал мне воронежский служивый, сплёвывая табачную жвачку. — Говорят, в Стамбуле янычары котлы перевернули от ярости, когда узнали, что их передовой отряд под твоим острогом сгинул. Теперь там не шутки. Хусейн-пашу назначили главным. А этот, сказывают, мясник опытный. Идёт с лучшими таборами.

Я лишь кивнул тогда. Значит, время вышло. Передышка кончилась.

Мы отошли от города на десять вёрст, и я поднял руку, останавливая обоз.

— Стой! — гаркнул я. — Слушать команду!

Возчики, привыкшие за месяц пути к моему голосу, натянули вожжи. Обоз замер, поскрипывая осями.

— Дальше идём по-другому, — объявил я, объезжая строй. — Здесь вам не московские переулки, тать из-за угла с кистенём не прыгнет. Здесь беда приходит издалека и бьёт на скаку.

Я перестроил порядок. Телеги с порохом загнал в центр, к фальконетам, окружив их возами с железом и сукном, как крепостной стеной. В голове колонны поставил возы со свинцом.

— Бугай! — крикнул я десятнику.

— Здесь я, батя!

— Бери троих, уходи вправо. Дистанция — двести шагов. Ни ближе, ни дальше. Глаз с горизонта не спускать. Увидишь пыль, птиц взлетевших или блеск — давай знак.

— Понял, — прогудел он, разворачивая коня.

— Ермолай! — я махнул, подзывая и указывая направление, правой руке Фрола. — Ты