Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Перо подьячего замерло. Он поднял на меня взгляд. В глубине его зрачков мелькнул интерес хищника, почуявшего запах крови, но смешанный с осторожностью.

— Барин, говоришь? — переспросил он, постукивая кончиком пера по зубам. — Барин — понятие растяжимое. На Москве бояр и дворян, что собак нерезаных. Кому ты, казак, сапог оттоптал?

— Верно, их много, — согласился я. — Только вот я в Москве не на балах пляшу, а делами острога занимаюсь. Круг моих знакомств узок, а врагов — и того меньше. Но есть один, чьи торговые интересы на юге вдруг стали поперёк государевой службы по охране границы. Имя его вслух называть не стану пока, но слухи ходят разные. И про беззубого шепелявого человека из его свиты, что искал лихих людей, и про то, как этот барин недоволен усилением нашего казачьего войска — что мешает его делам с татарами.

В воздухе повисла тишина. Неловкая, продолжительная. Имя Засекина никто не произнёс, но оно отчётливо для всех проявилось в этой комнате, будто написанное невидимыми чернилами над нашими головами.

Феофан отложил перо. Откинулся на спинку стула, сцепив пальцы в замок.

— Боярин… — протянул он задумчиво, глядя куда-то сквозь меня. — Боярин — великого роду. Знатный. На него так, с одним словом разбойничьим, не попрёшь. Тут доказательства нужны железные, а не слова битого татя.

— Знаю, — кивнул я. — Потому и не требую плахи для него прямо сейчас. Но извет подан. Нападение на государева человека было. Мимо такого пройти нельзя. А если делу ход дать, хоть малый, пусть просто вопросы задать неудобные да слово в дело записать… Глядишь, спесь-то и поубавится.

Подьячий усмехнулся. Криво так, одним уголком рта.

— Спесь… — буркнул он себе под нос. — Это верно. Спеси у иных бояр столько, что в ворота Кремля не проходят, шапкой цепляют. Хамство барское нынче в чести, а правда — в загоне.

Он вдруг подался вперёд, понизив голос, и в глазках его блеснуло что-то человеческое. Злое, но человеческое.

— Не люблю я его, — шепнул он, словно признавался в грехе. — Высокомерен больно. Смотрит на нас, приказных, как на вошей. Будто мы тут не дело государево ведём, а так, место занимаем. Думают, раз в парче ходят, так им всё дозволено.

Я едва заметно улыбнулся. Вот оно. Личный мотив. Бюрократ тоже человек, и у него есть своё самолюбие.

Хммм… В этот момент, глядя на озлобленного подьячего, я вспомнил одну историю из прошлой жизни. Той самой, где были офисы, планы продаж и внутрикорпоративные войны. Эту историю у нас все знали, месяц о ней непрерывно говорили по всей региональной сети с усмешкой.

В общем, был у нас тогда начальник департамента продаж из головного офиса по региону. Звали его Пётр… фамилию точно не помню, что-то молдавское, или румынское на «-ариу» заканчивалось. Здоровый мужик, ростом под два метра, хотя и худощавый. Редкостный говнюк, лет пятидесяти. Любил выпить водку и унижать подчиненных. Приехал он как-то с проверкой в филиал нашей сети в провинциальном городе. Местные руководители, как водится, решили его умаслить, повезли в день приезда на шикарный банкет вечером в хорошее кафе. Стол накрыли — скатерть-самобранка отдыхает.

А Петруня вышел из машины, глянул на вывеску, зашёл внутрь и скривился, будто лимон проглотил. Подошёл к столу и давай сильно кулаком стучать. Орал на директора филиала, брызгал слюной: «Ты куда меня привёз? Это что за забегаловка „У Ашота“? Ты что, мой уровень запамятовал⁈ Я ресторан хочу премиальный, а не эту тошниловку!» И всё это при персонале, при других сотрудниках. Директор филиала стоял красный как рак, пытался что-то объяснить, но того несло.

Тогда директор тихо так говорит: «Пётр Васильевич, будьте добры, выйдем на воздух. Я вам там объясню, почему других ресторанов нет».

Вышли. Свидетели тех событий в окно смотрели. Директор филиала, мужик некрупный, но жилистый, размахнулся и без лишних слов пробил этому шкафу «двоечку». Сначала под дых, потом по печени. Он согнулся. А следом прилетел и третий мощный удар кулаком прямо в рыло. Петруня рухнул с грохотом, как подкошенный дуб. Директор постоял над ним, молча харкнул ему на лицо, развернулся и пошёл обратно в кафе. Всё начали гулять

Минут через пятнадцать вернулся и Пётр. Уже успел посетить туалет (для умывальника). Тихий, смирный, скромный, грязь с рукава отряхивает. Сел за стол с краю, вилочку взял, начал есть. «Очень, — говорит, — вкусно у вас тут, душевно, по-домашнему». И проверку филиал прошёл на «отлично». А Петруня уехал с фингалом и репутацией человека, который знает своё место.

Все эти «Петры Засекины» страшны только до первого удара в рыло. Пока им кланяешься — они звереют. А стоит показать зубы — сразу вспоминают про манеры.

Глава 6

— Оформим, — сказал вдруг подьячий, возвращая меня в XVII век. — Извет приму. Дознание начнём. Не обещаю, что барина твоего в кандалы закуём, кишка тонка. Но нервы потреплем. Вопросы зададим. Неприятные. Пусть повертится.

— Благодарствую, — я приложил руку к груди. — Большего и не прошу.

Вышли мы с Бугаем на улицу, и я полной грудью вдохнул морозный воздух. Не победа, нет. Но хорошая такая, увесистая оплеуха.

Вести от Голицына пришли к вечеру того же дня. Стольник был краток и прагматичен.

«Я посодействую снова, чтобы делу ход не перекрыли, — передал его человек, которого я встретил у калитки. — Но ты, казак, иллюзий не питай. Засекина не посадят. Слишком высоко сидит, корни глубоко пустил. Самое большее, что ему будет — придётся держать ответ перед Думой или даже перед государем, почему его люди на служилых нападают. Отбрешется, конечно. Друзья помогут, замнут. Но пыл его это остудит. Поймёт, что ты не заяц, которого можно затравить, а ёж, которого голыми руками не возьмёшь».

Я принял это спокойно. Политика — это искусство возможного. Уничтожить олигарха мне не по зубам, да и цели такой нет. Мне нужно, чтобы он отстал. Чтобы понял: трогать Тихоновский острог — себе дороже. Убытки от скандала превысят возможную прибыль от моих похорон.

А вот Григория, скорее всего, приструнят. Или вовсе уберут с глаз долой, чтобы не маячил и не позорил репутацию хозяйского дома. На время, по крайней мере.

Я вернулся во флигель. В это же время пришла Елизавета, словно