"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Он не прятался от неё, тот серолицый с вёдрами, — понимала она теперь, задним числом, по-воровски. Прятаться он умел лучше всех живых и мёртвых в округе. Он выбирал. Годами человек был никем, нигде, ни для кого — а уходя, оставил по себе письмо без букв и адресата к письму. Той, которая ходит к работнику у поленницы, которого двор обтекает, как столб. Той, которая замечает незамечаемых.

Он выбирал, кому остаться в памяти. И выбрал ту, у которой это — единственное, что не отнять.

— Теперь слушай меня.

Голос у неё не изменился, не стал ни тише, ни твёрже — и всё-таки Айра сразу поняла, что весь разговор до этой минуты был присказкой.

— Ты пришла, нашла, я тебе открылась — это всё ладно, это всё правильно. А теперь посчитай, что ты уносишь. Ты теперь знаешь, как это делается. Знаешь, что я есть. Значит, можешь догадаться, что я не одна такая. — Она смотрела Айре прямо в лицо, и глаза её на этих словах сделались старые-старые. — Так вот, девочка. Скажешь про меня — убьёшь всех, кто после меня. Не меня одну. Всех, до кого дотянутся, когда начнут разматывать. Я — нитка. За нитку тянут не для нитки.

В доме было слышно, как оседает огонь.

— Я знаю, как тянут за нитку. Тянула. Работа была такая.

— И что скажешь?

— Скажу, что я умею не знать людей. — Айра выдержала её взгляд, не моргнув: это она тоже умела, работа была такая. — Всю жизнь умею. Меня саму так не знают — по сей день. А кто знал — тем осенью сказали, что меня выловили из реки. Мёртвую, само собой. Живых из рек не таскают. Целее выходит. Обоим.

— Из реки. — Хозяйка кивнула, как мастер мастеру. — Хорошая смерть. Не подкопаешься.

Её же слова, возвращённые хозяйке, легли куда надо: та коротко, впервые за весь разговор, улыбнулась — не углом рта, а всем лицом, и стало на мгновение видно, какой она была до того, как стала записью о сердечной немощи.

— Ладно, — решила она. — Верю.

Она поднялась, прошла к полкам у печи, сняла склянку тёмного стекла — малую, в ладонь, — и поставила перед Айрой.

— Возьми.

— Что это?

— Настой. По глотку — когда себя переработаешь. — Она кивнула на Айрину руку, на ногти, будничным лекарским кивком. — Ты за это своё платишь, я видела чем. Звон в голове, потом затылок, потом кровь носом пойдёт. Пойдёт — глотни. На ноги не поставит, а от края отведёт.

— Сколько я...

— Нисколько. — Хозяйка села обратно, прямая. — С тебя уже взято. Ты мне гостинец привезла, — она глазами показала на пазуху, где лежал пучок, — какого мне здесь никто ещё не возил. Весть о живом.

Помолчали. За перегородкой Тай — которая всё это время сидела тихо, как умеют сидеть только очень любопытные люди, — что-то тихонько напевала своей траве.

— Когда меня выводили, — заговорила вдруг хозяйка, глядя в стол, — последним он спросил: имя новое сами выберете — или дать? Я сказала: дайте, мне всё равно. Он подумал и ответил: нет. Раз всё равно — сами. Что взято своей рукой, то своё... Я неделю думала. Дольше, чем над всей остальной жизнью.

Она подняла глаза.

— Меня звали Тиллой. Там, где меня нет. — И, помолчав: — Здесь я живу без имени, сама видела: «та, что за грушей». И к лучшему. А тебе — пусть будет. В хозяйстве пригодится: ты, я вижу, из тех, кто имена собирает.

Айра помолчала. Оба столбца она держала в голове наизусть — по именам и датам — и сейчас, неторопливо, как отпирают знакомый замок, нашла в старшем нужную строку. Вот она. «По здоровью». Одна из тех, над кем она просидела ночь, кому обещала: лежите, я вас помню.

Эта, выходит, не лежала. Эта — стояла у печи и дарила ей своё имя.

Из тех, — согласилась про себя Айра. — Только я их не собираю. Я их помню. Это разное.

— Спасибо, Тилла, — сказала она вслух.

Первый и единственный раз за весь разговор.

Ночевали на лавках у печи — Тилла не предлагала и не спрашивала, просто вечером на лавках оказались тюфяки, а на столе ужин: хлеб, творог и отвар, от которого Тай сделалась разговорчивой, а потом мгновенно уснула. Айра лежала, слушала чужой дом — он и ночью стоял тихо, без скрипа, дом человека, готового уйти, — и держала руку на кармане, где рядом лежали склянка и перо. Перо было тёплым — в точности настолько, насколько ему полагалось. Хоть у кого-то этой ночью всё шло по заведённому порядку.

Мозоль на двух пальцах. Пауза перед словом. Бумаги — в огонь при ней, чтобы видела.

Думать об этом она себе разрешила до самого утра.

Вышли затемно. Тилла провожать не стала — только в сенях, на видном месте, стоял для них узелок с хлебом, а поверх узелка лежал малый пучок травы. Тай забрала оба и всю дорогу до площади несла пучок отдельно, в кулаке, как несут выданную награду.

Гурта нашли, не ища: на другом конце городка, у корчемного двора, с рассветом поднялся собачий переполох — радостный, в несколько глоток, — и по этому переполоху телега отыскалась, как по маяку.

— Отвезённые! — приветствовал их дым над козлами. — Ну как Брод? Понравился вам Брод? Брод — он всем нравится, кто в нём не живёт.

Обратно ехалось легко. Дорога просохла за день на ладонь, встречных обозов стало меньше — округа, похоже, уже свезла к академии всё, что могла оторвать от себя по случаю свадьбы, — и Гурт правил весело, с прибаутками, и через слово беседовал с Ягодой о её лошадиных делах.

Тай сидела рядом, привалившись тёплым плечом, и дремала вполглаза — осмотр, дым и отвар сделали своё. Просыпаясь, она всякий раз сообщала что-нибудь важное.

— Она говорит, у меня жар правильный, — сообщила она в первый раз. — Просто ленивый. Его будить надо. Дымом.

И уснула обратно, не дождавшись ответа.

— Она говорит, я могу зимовать без