"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

на свои стены, на ряды пучков — как глядят на старых знакомых. — Травницей я назвалась. С перепугу, в первую же зиму: жить надо, а из умений у меня — пара лечебных плетений, каким в лекарской всякого научат, да зачарования кое-какие. Ну и почерк хороший. Я из Архива была, вишь. Вот как-то так. — Она развела ладони: весь припас. — Почерком в глуши сыт не будешь. Лечила, стало быть, плетениями. Тихонько, под травку: настой сверху, узор снизу — поди разбери. Врала всей округе. Каждый день врала.

Она осеклась. Прислушалась к собственному голосу — как прислушиваются к чужому шагу в доме.

— Тьфу. — Это вышло у неё в сердцах, живьём. — «Вишь». Привыкла: с деревенскими — по-деревенски. Вы же из академии. Обе. Можно по-человечески.

И говор сошёл с неё, как шелуха. Под ним оказался другой голос — ровный, точный, выученный: таким в серой башне читают вслух каталоги.

Годы маски на самом голосе, — оценила Айра. — Есть у кого поучиться.

— А потом? — спросила она.

— А потом заметила: рука сама тянется уже не за узором — за травой. Болеют здесь много, выучиваешься быстро... Да и узор — вещь приметная. Я не затем умирала, чтобы воскреснуть по узору. — Она чуть повела плечом. — Так и не поймала минуту, когда врать перестала. Враньё, если им жить всерьёз, рано или поздно прикидывается правдой. В отместку.

— Кто выводил? — спросила Айра буднично.

— Не знаю имени. — Хозяйка посмотрела ей в глаза: не отводя, не заслоняясь. — Не вру. Имени не было — так и задумано: я не знаю его, он забыл меня. Спросят меня — выдать некого.

— А что было? Вместо имени.

— Комната была. Стол. — Она опустила на свой стол ладони, обе, примериваясь к памяти. — Он сидел вот так, как ты сейчас. На длину руки. Всю мою жизнь спрашивал — не как спрашивают на допросе, а как переписывают опись: год, дом, долги, кто ищет, кто вспомнит. Писал сам. Рука быстрая, а на руке, вот тут, — она показала на своей: средний палец, указательный, вторая фаланга, — мозоль от пера. Настоящая, годами.

Айра сидела не шевелясь.

— Писал долго, — продолжала хозяйка. — Записал всё, что от меня оставалось, — год за годом. А потом собрал листы — и сжёг. При мне. В том и дело, понимаешь: не тайком сжёг, а при мне, чтобы я видела, что меня больше нигде нет. И мои старые бумаги — тоже в огонь. И сказал: смотрите внимательно. Больше вас никто не хоронит и никто не ищет.

— Сказал, — повторила Айра. — Как?

— Что — как?

— Говорил — как? — Голос у неё был по-прежнему лёгкий, рыночный, только очень аккуратный, как рука над чужим карманом. — Быстро? Медленно?

Хозяйка задумалась — впервые за весь разговор надолго.

— Медленно... — Она поискала в памяти. — Нет. Не медленно. Он перед словом останавливался. На вдох. Каждый раз — будто слово сперва взвешивал, а после уже отдавал.

Пауза перед словом.

Ивар

Внутри у Айры было очень тихо — как в доме без часов. Она смотрела на чужой выскобленный стол, на две ладони, лежавшие на нём, и думала, что за такие руки, как у неё сейчас — спокойные, ничем не занятые, — на рынке бьют: по таким рукам всё видно.

— Знаешь его. — Хозяйка не спрашивала. Отмечала.

— Нет.

И это была правда наполовину — самая прочная из всех неправд. Того, кто когда-то сидел за столом на длину руки и жёг чужую жизнь, чтобы спасти, она не знала. Она знала другого человека с этой паузой и этой мозолью. И до этого стола думала, что знает про него самое худшее из возможного: что ему нельзя верить, потому что проверить нельзя.

Проверила. Вот этими ушами, за этим столом.

«Я решила поверить не проверяя» — так я собиралась ему сказать. Не выйдет. Опять получилось раньше.

— Ну и не знай дальше, — согласилась хозяйка. — Целее будете. Оба.

Айра достала из-за пазухи тряпицу.

Развязала не спеша, развернула на столе — серый тугой пучок лёг на скоблёное дерево, крест-накрест перевязанный, с петелькой. Рядом с ним, на стене, висели три десятка его родных братьев.

Хозяйка посмотрела на пучок и не тронула его.

— Где взяла?

— В академии. В щели за печным подтопком, под золой. Спрятано было — хорошо спрятано. Люди дома Кер там до меня искали — не нашли. Я нашла.

— И привезла.

— И привезла.

Хозяйка взяла пучок — двумя пальцами, за жгут, точно так, как брал его Арден: как берут вещь, у которой знают, где петелька. Поднесла к лицу. Не понюхала даже — просто подержала рядом, как держат письмо, которое уже прочли.

— Серолицый. Немолодой. Сердце.

— Он.

— Ходил ко мне. — Хозяйка положила пучок на стол, бережно, вязкой вверх. — Не часто. Раза два в год, по санному пути. За травой и... — она поискала слово, — за столом посидеть. К кому ему ещё ходить. Тот, кого нет, лечится у той, которой нет. Другие лекари любят, чтобы больной был. Хоть по бумаге.

Сказано это было с её сухим смешком, только смешок вышел короче обычного.

— Этой зимой не пришёл. Я решила — умер. — Пауза. — Второй раз, говорят, проще.

— Он ушёл, — отозвалась Айра. — Сам, ночью, в оттепель. Собрался и ушёл. Перед тем в академию въехал один дом... с переписью.

— Знаю, какой дом. — Хозяйка посмотрела на свои ладони. — Значит, жив. Ушёл сам — значит, жив: мёртвые не уходят, мёртвых уносят. — Она аккуратно, по стеблю, поправила пучок. — А это он тебе оставил, получается. Не мне.

— Почему мне? — Айра спросила это тихо и на самом деле. — Я с ним двух слов не сказала. Он мне ведро под ноги уронил да в толчее раз в глаза посмотрел — вот и всё знакомство.

— А больше и не надо. — Хозяйка подвинула пучок обратно к Айре: бери. — Посмотрел — и хватит. Мы, которых нет, в этом деле люди простые: слов нам тратить не на кого. Мы глазами выбираем. Выбрал, кому вспомнить его, если что. Не ошибся.

Айра завязала тряпицу