"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

год здоровалась с ним на ощупь, теперь навострилась по дыму трубочному. Собаки по всей округе видели его прекрасно — нюх глазами не обманешь, — и по собачьему переполоху любой двор знал за версту: Гурт едет. Сложилась и примета: идёт телега будто сама — это Гурт. А вот если совсем сама, без скрипа и без дыма, — тогда беги. У детворы была игра — найти Гурта. Не выиграл пока никто, но он, случалось, поддавался: вставал в лужу.

— Весной-то я вообще человек видный, — прибавил он не без самодовольства. — По грязи иду — каждый шаг мой печатается. Осенью тоже красавец. А вот летом, по суху, — да, летом меня мало.

— А зимой? — Тай расспрашивала жадно, как таможня, дорвавшаяся до небывалого груза.

— Зимой я след оставляю и тень не оставляю. Дети говорят — жуть. Я говорю — экономия.

За оврагом, где дорога обходила старый лозняк, слева мелькнуло: кто-то тощий, пригнувшись до самой земли, перебежал от куста к камню и сложился за ним втрое. Айра напряглась было всерьёз — за телегой шли, — но Гурт даже дыма не повернул.

— Не пугайтесь. Это родственничек мой. Младшенький.

— Он прячется? — с интересом спросила Тай.

— Караулит. — В голосе прозвучала родственная гордость. — Мы с ним тогда из-за кольца этого подрались. Оно, вишь, как вышло: кольцо-то мне досталось, а он рассудил, что ему нужнее, — ну и полез отымать. По-родственному подрались, честь по чести: бока я ему намял немного, без злобы, и обедать сели вместе. А вот отпустить он с тех пор никак не может. Ходит, ждёт, когда сниму.

За камнем тихо и очень горько вздохнули.

— Может, его покормить? — Тай уже тянулась к корзине. — Злые все от голода.

— Не возьмёт, — вздохнул и Гурт. — Он гордый: от родни — ничего. Ну, кольцо разве. Кольцо бы взял.

— И давно он так? — спросила Айра.

— Да почитай с той самой гулянки. Ничего. К осени отойдёт.

Сказано это было тоном человека, который обещает эту осень давно и с удовольствием.

Тощий провожал телегу до поворота — перебежками, от куста к валуну, вжимаясь в землю так старательно, что не заметить его было решительно невозможно. У поворота он высунулся из травы и посмотрел вслед — долгим, влажным, нехорошо любящим взглядом. Смотрел он не на дым. Ниже — туда, где у невидимого родича была рука с кольцом. Уж он-то знал, где она.

Семейное, — уважительно подумала Айра. — Наследство при живом хозяине. Знаем. Проходили.

Тень у Гурта, выходит, всё-таки была. Ходила отдельно.

Ехали ходко. Тай поначалу сидела неподвижно, вертя только головой, — она вообще впервые за весь этот год уехала дальше города, и дорога ей была должна, по её собственным подсчётам, очень много. Смотрела она взахлёб и вслух вела список мест, куда они вернутся, когда всё кончится.

— Сюда вернёмся, — говорила она, указывая на столб с зарубками. — Зарубки посчитать. Вдруг что важное.

Столб уплывал назад, ничего важного в нём не было, но в список он вносился прочно, наравне с двором, где пахло коптильней — «вернёмся к обеду, любому», — и лужей на развилке — знатной, тёмной, с отражённым небом.

— Основательная лужа, — постановила Тай. — Дна, спорим, нет.

— Не спорим.

— А смерить?

— Нет.

— Я быстро.

— Тай. Лекарь разрешил тебе ходить по комнате.

— А я хожу по комнате. — Тай даже не задумалась. — Комната сегодня удалась. С погодой.

Когда она наконец слезла размяться, от неё дохнуло, как от печи, у которой открыли заслонку, — тепло, скопленное за часы сидения, вышло разом, волной. Ягода покосилась. Дым над козлами уважительно качнулся.

— Богатая девица, — сказал Гурт. — С такой зимовать дёшево.

— Слышала? — спросила Тай у Айры. — Запомни. Пусть все запомнят.

Айра между тем проверила внутренний карман — так, к слову пришлось. Перо лежало на месте и было тёплым. Как положено. Всё шло как положено — и у неё здесь, и у него там. Проверяла она это за дорогу третий раз. Исключительно как имущество.

Потом она пристроилась поудобнее, в задке, между мешками, и достала книгу. Библиотечную, не свою, — ту самую, с полей которой на неё вторые сутки сердился чужой почерк. «Устроение жил и токов», сочинение почтенное, одобренное, скучное до звона, — и поперёк каждой одобренной страницы шла карандашная война. «А проверял кто?» — спрашивали поля напротив самого гладкого места.

Вот и я спрашиваю, — сказала она странице. Страница не ответила. Она вообще никому не отвечала — ни ей, ни хозяину карандаша.

Тай заглянула через плечо, прочла, шевеля губами, и вынесла вердикт:

— Правильно пишет. Сердитый — значит, вникал.

К полудню, у колодца с журавлём, состоялся второй тур корзинных торгов. Айра предъявила довод про «до первого колодца» — довод был признан сильным, корзина сменила владельца. На попытке Тай засчитать колодец за «неправильный, потому что мы из него не пили» корзина вернулась обратно. К третьему колодцу торг дошёл до того, что обе стороны уже не помнили, с чего всё началось, но сдаваться было поздно. Корзина тем временем худела: Тай снимала пробы. По её словам — проверяла сохранность.

— Проверила дважды, — отчиталась она. — Пироги в порядке. Были.

Список — оба столбца, выученные наизусть, — ехал с ней не в рукаве, а в голове. Два десятка человек, когда-то переехавших из казённых бумаг в никуда. Стать они могли кем угодно: швеёй, пасечником, прачкой — и таких не найти вовек, потому что швею округа не обсуждает. Вся надежда была на один-единственный промысел — тот, который не спрячешь, потому что к нему ходят. Того, кто лечит, знает каждый двор.

Она искала не самого вероятного из переехавших. Она искала того, кого вообще можно найти.

Про дела Айра заговорила простенько, на ухабе, — как заговаривают о видах на урожай:

— А что, Гурт, округа у вас богатая? Ну, там… люди, зубы. Лечится народ где?

И тут выяснилось лучшее. Гурт знал округу так, как её не знала ни одна казённая бумага, — подворно, поимённо и по болячкам. Сколько лет он возил людей туда, куда людей возят, столько при нём и говорили обо всём на свете: говорить при Гурте было всё равно что говорить при телеге.