"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Айра дописала комитетский лист — последний на сегодня — и не встала. Придвинула чистый.

Ректор посмотрел на чистый лист. На неё. Ни о чём не спросил — только снял со шкафа вторую лампу, зажёг от первой и поставил с её стороны, чуть левее руки, где свет ложится под перо, а не в глаза. Сам вернулся к своим стопкам.

Вот за это, господин ректор, вам многое спишется. Не всё. Но многое.

Она сидела над листом, и лист не торопил. За окном темнел двор с недостроенным помостом, где-то мыли посуду, своё перо грело за подкладкой по-будничному, и рядом с ним лежало второе тепло, сушёное, яблочное. Вчера она думала тянуть с именами, сколько хватит дней.

Хватило одного.

Дело, которое она собиралась распутать, и свадьба, которую она собиралась расстроить, начинались одинаково — с имён. Имена она знала наизусть: носила в голове с самой зимы, как носят зашитыми в пояс. Пора было выложить их на стол.

Айра обмакнула перо и вывела первое.

Глава 21. Живых считают иначе

Глава 21. Живых считают иначе

Первое имя высохло раньше, чем легло третье. Чернила в приёмной водились казённые, быстрые: написанное ими сохло прежде, чем пишущий успевал передумать. Для сегодняшней работы лучших было не сыскать.

Айра писала столбцом — без заголовка, без пометок, одни имена, как они лежали в голове: девятнадцать и девятнадцать, два столбца по разные стороны сгиба — старший и младший, так они и легли, по старшинству. Она держала их взаперти с зимы — через суд, через новую власть, через всю эту весну, — а выпущенные, они построились сами, без единой запинки. Соскучились, не иначе. Голова у неё была честная: хранила что велено и не спрашивала зачем. Идеальный сообщник.

Странное это было имущество. Ни одного из этих людей она не видела живьём — все ушли из академии раньше, чем она впервые перелезла её стену, — и всё же за зиму имена обжились у неё в голове: у каждого свой угол, свой год, свой курс. Ювис Тарк, второй курс, — этот съехал давно, из старожилов старшего столбца. Ласка Орм — имя, за которое цеплялся глаз: она всегда думала про неё «девочка», неизвестно почему. Дальше — Веннел, дальше — Гро... Она знала их, как ночной сторож знает окна: кто за каким живёт — неизвестно, но попробуй загорись не то окно — заметит сразу.

Сегодня она впервые выводила их на бумагу. Выходило — как считать чужой кошелёк при хозяине.

Ректор со своего края стола на её столбцы не смотрел. Он не спросил, что она пишет. И не спросит — с мастерством человека, который выучил вопрос наизусть именно затем, чтобы его не задавать.

— Если сойдутся, — произнёс он над собственной бумагой, не поднимая головы, — разбудите.

Она чуть не спросила «кого». Удержалась. Про «сойдутся» ей уже говорили — зимой, у ворот, и не он: куратор Никандр, человек Совета, который слов не тратил даже на морозе. До слушания куратор её девятнадцаток не трогал — и ей не советовал. А сойдутся, сказал он тогда, — дело выйдет не про одного лорда. Слушание давно прошло. Лорд — прежний попечитель — уехал туда, куда увозят лордов. Во что именно столбцы должны сойтись и что бы это открыло, куратор не объяснил, а она не спросила: у таких людей даром не спрашивают.

Не смотрел он, как же. И кого будить-то? Он вот сидит. Я сижу. Спит тут по ночам одна Дисциплина.

Дисциплина, будто услышав, явилась с подоконника — мягко, по-хозяйски, с видом старшего по ночной приёмке. Обошла стол, оценила обстановку, выбрала из всех бумаг в комнате её лист — и легла на левый столбец, целиком, от первого имени до последнего.

— Слезь, будь любезна, — шёпотом сообщила ей Айра. — Ты лежишь на людях.

Дисциплина повела ухом: на людях она лежала всю свою жизнь, и люди пока не жаловались. Айра вытянула из стопки ректора чистый лист, расправила рядом, разгладила ладонью — вот, ничем не хуже. Дисциплина оскорбилась, снялась с места и ушла к хозяину, где и улеглась на его бумаги — без всяких переговоров.

У всех в этой комнате свой порядок. Мой хотя бы не мурлычет.

Ректор сгонять Дисциплину не стал — он вообще, похоже, давно проиграл эту войну. Писал, приподнимая очередной лист за угол и вытягивая его из-под спящей кошки, как фокусник — скатерть из-под посуды. Дисциплина покачивалась на бумажной волне, не открывая глаз. Опыт у обоих был явно многолетний.

Она вернулась к столбцам и до глубокой ночи гоняла их так и этак, как гоняют неразменную монету по костяшкам. Ставила рядом — не сходились. Ставила крест-накрест, год к году, курс к курсу — сходились местами, и это было хуже всего: местами сходится любая пара списков, хоть поминальный с базарным. Один раз сложила лист по сгибу и посмотрела столбцы на просвет, сквозь бумагу, друг через друга. Не сошлись и так. Она пробовала, как учил её когда-то один сбытчик краденого: «не смотри, что написано, смотри, чего не написано», — и не написано было столько, что глаза разбегались.

Потому что вот что у неё было: имена, годы, кто с какого курса ушёл. А вот что ей было нужно: кто из этих ушедших потом умер — где, когда, от чего и кто стоял у могилы. И этого у неё не было почти ни на кого. Верен ещё осенью писал о выбывших в четыре города — три ответили быстро, одинаково и наотрез: не значится. Люди уезжали отсюда «по здоровью» и «по семейным обстоятельствам» — и дальше их следы обрывались так дружно, будто сразу за воротами начинался водопад.

Кроме одного. Про одного из всего строя она знала всё: где, когда, от чего и кто стоял у могилы. Но ту строку она на сегодня в работу не брала. Не тот час, не та лампа.

Шея затекла. Средний палец правой руки принял чернильную отметину — старую знакомую, по которой в этой приёмной опознавали своих. За окном двор давно отработал своё и молчал, только раз протарахтела по камню поздняя телега, гружённая, судя по звуку, чем-то свадебным: обычные грузы так бережно не везут.

Мёртвые не сходились. Они вообще не желали считаться: цеплялись друг за друга годами,