"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Стук топоров со двора сюда не доходил. Дошёл бы — был бы кстати: тишины хватало на то, чтобы слышать, как пыль решает, куда лечь. Айра держалась за спинку стула обеими руками. Дерево под ладонями было старое, гладкое — и держало, как держало её зимой. У этого стула была постоянная работа.

— У меня остались вопросы. — Голос работал, если брать короткие слова. — Чей Знак на мне — если Ренн был обычный. Кто выписал мёртвому вызов в академию. И у кого его кошель: на теле кошеля уже не было, когда я подошла, — а в кошеле, если подумать, жил ключ от моего сундука.

— Не всё сегодня.

— Ты это уже говорил.

— И ещё скажу. — Он выдержал её взгляд, как зимой. — Этот ответ не мой. Казённый: у него есть хозяева. Придёт день — получишь целиком, и не от меня одного. Остальное — потом.

— Тогда последний. Про тебя. — Она отпустила спинку стула. — Зимой ты ушёл в снег. Сам. Тебя никто не гнал, тебя никто не видел — ты мог не существовать себе и дальше. Весной ты пришёл в зал суда и сдался. Зачем?

Арден молчал долго. Свеча у тюфяка стояла нетронутая: день ещё держался. Потом он встал.

— Пока Ренн был жив, — он говорил, стоя к ней вполоборота, — на свете был один человек, который помнил меня без напоминаний. Просыпался — и помнил. Это редкое устройство, ты не думай, что оно у всех. Потом его не стало. Следом не стало её. Я довёз его, доделал всё, что доделывается руками, сел вот на этот ящик и понял, что теперь могу выйти на площадь, лечь и лежать — никто не заметит. Никогда. Это не страшно, это хуже: это удобно.

Он повернулся.

— А потом ты поставила на подоконник чашку.

Чашку она поставила тогда, не думая, — чтобы у него было занятое место. У кого она этому выучилась, ей рассказали только сегодня.

Арден подошёл к дальнему ящику у стены — не к тому, на котором сидел, — вынул свёрток и протянул ей. Холст, перевязанный бечёвкой, размером с две ладони.

Бечёвка была завязана по-дорожному, накрепко. Айра распутала узлы — холст развернулся сам.

Бусы. Нитка сушёных яблок — тёмных, сморщенных, нанизанных плотно, долька к дольке, как их низала одна хозяйка на кухне над рекой: осенью, на зиму, связками, и вешала по стене, и ругалась, что воруют с нитки, и сама совала ворам за щёку, если вор был свой. Яблоки ей возили из Ольхового — каждую осень, мешком. Эти были из последнего мешка.

— Из дома. — Арден смотрел не на бусы — на её руки. — Больше я ничего не взял. Взял бы — не унёс: там всё было тяжёлое.

Запах дошёл до неё раньше мысли. Сушёное яблоко пахнет слабо — пока не поднесёшь к лицу, а она поднесла. Кухня. Пар. Длинный стол в порезах, у окна светлее. Голос, считающий вслух капли лекарства — ей, в кружку, зимой. Нитка, которая всегда висела чуть выше, чем достанешь, — и табурет, который всегда почему-то оказывался рядом. Зима, когда болело горло, и ей разрешили снимать с нитки сколько влезет, и она сняла всю нитку, до последней дольки, и ждала, что попадёт. Не попало. За это — не попадало никогда.

Слёзы пришли без спроса и без подготовки — не так, как она умела, потому что не умела никак, а так, как прорывает лёд: снизу, всей водой сразу. Она стояла посреди пустого склада, держала в горсти сушёные яблоки и плакала — беззвучно, криво, зло, вытирая лицо рукавом, и рукав быстро кончился, а вода нет.

Потом отпустило. Она вытерла лицо насухо, выровняла дыхание — и уже почти совладала, когда согревшиеся в кулаке яблоки запахли сильнее: тепло делало с ними то же, что когда-то кухня. Второй раз снесло без предупреждения — тише первого и дольше.

Арден не подошёл и не отвернулся. Он сделал единственное, в чём был мастером: побыл рядом незаметно. А потом всё-таки шагнул — один раз, — взял стул, стоявший посреди склада лицом к двери, и переставил его к ней. Вплотную. Молча.

Она села. Спиной к двери.

Он вернулся на свой ящик — не ближе, чем сидел, и не дальше.

Сколько они так пробыли, она не считала. Счёт — впервые на её памяти — никуда не рвался. Свет в узком окне успел сползти с ящика на пол.

— У меня из семьи — ты, — сказал Арден.

Так, как сообщают опись того, что осталось после пожара: коротко, точно, чтобы два раза не ходить.

Ответить она не смогла — горло ещё не вернулось. Она сделала иначе: отняла от бус одно яблоко, самое тёмное, и протянула ему. Он принял и съел — тихо, внимательно, с давней вежливостью.

— С нитки же, — выговорила она наконец. Голос вернулся кривой, чиненный, но её. — Она ругалась. Что с нитки.

— На своих — никогда, — отозвался Арден.

На обратном пути она всё-таки остановилась у кухни — пирожки для Тай стоили дороже её лица. Марга вынесла свёрток, посмотрела на её нос, на глаза, ничего не спросила — и молча доложила сверху ещё два.

— Для больной, — на всякий случай пояснила Айра.

— Вот и я говорю, — согласилась Марга.

Спорить с Маргиными списками Айра не стала. В хорошие не каждый день попадаешь.

Дальше она шла уже в сумерках. Двор угомонился: козлы стояли пустые, тёс до утра лёг под рогожу, и через двор, по прочерченной вчера дорожке, Айра прошла наискосок, без всякого почтения. Дорожка вела к именам — имена она собиралась оттягивать, сколько хватит дней в связке, но это была забота завтрашняя. Свёрток грел за пазухой, как те греющие камни с ночной кухни, — только этот был честный. Пах он малиной до самой двери. Искушение поднялось один раз, честно, — и легло: свёрток был не её. Своё она несла в кулаке.

У двери своего крыла она остановилась и разжала кулак.

Бусы легли за подкладку — к перу. Туда, куда она не пускала даже медяк: там жило важное. Одно грелось от её руки. Второе — само.

Вчера ей нечем было платить: не было дома. Выходит — был. Помещался за подкладкой, у рёбер.

Это