"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— И вот привезли опять.

— К съезду затребовали, — зевнул старший служитель, которому явно случалось возить вещи поинтереснее. — Совет съехался — и бумага при нём. Порядок.

Юст шагнул ближе. Ещё на полшага. Остановился на уставном, судя по всему, расстоянии.

— Можно? — спросил он. Голосом, каким просят не о книге.

Служитель смерил его взглядом, каким мерят первокурсников, и снизошёл:

— Смотри. Не укусит.

Юст вытер ладони о полы — обе, по очереди, — подошёл и положил руку на переплёт.

Щёлкнуло. Дважды.

Обе застёжки, сколько их ни держали запертыми, отстегнулись сами — с готовностью старой двери, которую наконец толкнула правильная рука.

— Износ, — определил служитель.

А потом проснулось всё остальное.

Сначала толкнуло в подошвы — коротко, из глубины, как толкает пол в колокольне, когда наверху ударили и звук пошёл вниз по камню. Следом в стенах проступили синие прожилки архонтита — проступили и остались гореть: камень не мигал. Настенные лампы, всю жизнь светившие вполсилы, вытянулись в полный свет, как вытягиваются по смотру. Пламя свечей встало вертикально — всё разом, до последнего огонька, — и больше не шевелилось, что бы ни делалось с воздухом вокруг.

Академия три века горбилась и зевала. Сейчас она стояла навытяжку.

Переплёт поднялся, вздохнул пылью всех своих дорог и раскрылся — сам, на первом листе. Айре с её края стола было видно заглавную вязь, старую, в полстраницы, — и видно было, как вязь теплеет и наливается, будто её дописали только что.

Служитель подошёл ближе. Про износ он больше не вспоминал.

Юст стоял над раскрытым томом и не дышал. Потом тронул страницу — одним пальцем, у самого края, как трогают спящего, чтобы убедиться: тёплый.

— Не положено. — Служитель опомнился первым, взял том — крякнув, обеими руками, прямо из-под его пальца, — захлопнул и понёс на дальний поставец, к ларцам. — Смотреть — смотри. Трогать после съезда будешь, если допустят.

Том у него в руках вёл себя смирно. А Юст остался, где стоял, — с протянутой рукой и пальцем, оставленным в воздухе — на месте унесённой страницы. Вслед служителю он не смотрел. Он смотрел на свою руку. Потом медленно развернул её ладонью кверху — не требуя, а так, как проверяют, не пошёл ли дождь.

Дальше в зале стало шумно.

Том снялся с дальнего поставца сам — тяжело, всей своей кожей и застёжками, — просел в воздухе и пошёл через зал низко, не сворачивая, как идёт по реке гружёная барка, у которой право хода. Служители легли на столы. Распорядитель присел за ларцы, не выпустив листа. Кто-то из учеников успел крикнуть «ложи-и-ись» — буднично, по-здешнему: не первый год.

Том долетел и лёг Юсту в руки. Весь, разом. Юст покачнулся — и устоял.

Стало очень тихо. В тишине служитель поднялся со стола и посмотрел на свои пустые руки, потом на Юста. Лицо у него было белое.

— Перелётная? — с надеждой спросили от дверей: к перелётным здесь привыкли.

— Эта не летала дольше всех, — тихо ответил Юст. Он держал том на обеих руках, как держат не тяжесть, а честь. — Ей было не к кому.

А дальше — на глазах у всего зала — Юста начало переполнять.

Без огня и без грома: не тот характер. Просто его выпрямило — позвонок за позвонком, как расправляют слежавшийся свиток. Плечи развернулись на ширину, которой в них отродясь не было. Складки на куртке легли по шву — сами, все до одной. Даже волосы, кажется, пересчитались и встали по старшинству. Первокурсник, час назад носивший скамью, стоял теперь так, что мимо него хотелось ходить строем.

Дальше вечер пошёл по уставу.

Юст раскрыл том — на весу, привычно, будто всю жизнь только это и делал, — нашёл глазами строку и прочёл вслух. Голос был его собственный — и не его: не громче обычного, а старше. Так, как читают не по книге, а по праву. Камень отзывался на каждое его слово — коротким гулом снизу. Подтверждал.

— Скамьи в собраниях ставятся вдоль стен. Раздел третий.

Двое из дворни, нёсшие скамью поперёк зала, развернулись и понесли вдоль. На лицах у обоих было ясно написано, что они этого делать не собирались: руки решили сами.

— Сальных свечей в собраниях не возжигать.

— Так восковые же... — Служитель при свечном коробе растерялся и на всякий случай показал: воск.

— Похвально, — кивнул Юст и перелистнул.

— Мётлы по окончании метения ставятся черенком вниз.

Голоса Юст не повышал. Но во дворе — куда через двери не долетел бы и крик — кто-то торопливо перевернул метлу.

Двор, выходит, тоже слушал. Айра на всякий случай не шевелилась: полотенца у неё были сложены как попало, и что о таком сказано в уставе, проверять не хотелось.

К тому времени, как столы встали по местам, зал затвердил три вещи: что́ устав требует, что́ — не по уставу и что́ надлежит исполнять в согласии с уставом. Юст оглашал все три с одинаковым, ничем не замутнённым счастьем. Человек, которого весь год слушали вполуха и понимали целиком, впервые в жизни говорил — и его нельзя было не послушаться. В самом прямом, ручном смысле: тела слушались раньше голов.

На всё это она смотрела из-за своих полотенец — и прилежно считала прибыль.

И одно она проверила отдельно: за вечер он не прочёл ни строчки себе на пользу. Ему предложили поставец на колёсах: под такой вес положен поставец. Он отвёл предложение ладонью — том при нём. Ему предложили сесть. Он не сел: сидящих при уставе в разделе о собраниях не значилось, а чего в уставе нет, того Юст для себя не просил.

Распорядитель дома Кер выпрямился из-за ларцов — лист наперевес, лицо серое.

— А... — начал он и не сумел закончить.

— Обряд? — Старший служитель понял с полслова: разбирать, кому что писано, было его хлебом. — Обряд домов идёт по обычаю родов. Устав академии ему не писан. Стойте спокойно.

Распорядитель выдохнул и сложил лист вдвое. На этот раз — от облегчения.

— Том — имущество Совета, — прибавил служитель, уже без большой уверенности глядя, как имущество Совета устраивается у Юста на руках поудобнее. — После свадьбы разберёмся.

Отбирать его он не пошёл. Том уже показал один раз, как