Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Святогор задышал часто и глубоко, раздувая внутренние мехи. Раскаленная кровь толкнула горячий импульс к кисти, сжигая навью онемелость.

Второй выпад Архитектора! Белое лезвие полоснуло по реберной броне тегиляя Святогора. Кожа затрещала, кольчужная подкладка приняла удар, но мороз обожег ребра.

— Твоя Ярь сгорит за пять минут! — гремел через динамик Архитектор, вытаскивая мечи из настила.

— Моя Ярь живая! — зарычал Святогор.

Ловчий выбросил вперед левую руку.

ПЧХИ-ДЗИНЬ!

Пневматический наруч выплюнул стальный трехзубый гарпун. Кованые зубья с глухим ударом впились прямо в правый коленный сустав экзоскелета Архитектора — туда, где гидравлика не была прикрыта броней.

Святогор щелкнул реверсом лебедки и навалился всем весом, упершись сапогами в стык плит. Трос натянулся струной. Многотонную махину Архитектора резко дернуло в сторону, левая нога экзоскелета поехала на скользком от инея настиле. Монстр потерял равновесие.

В этот момент с нижних мостков зазвенела тетива.

Щелк-ДЗИНЬ!

Стальной каленый болт Марьи, пущенный снизу вверх, пробил открытый медный патрубок гидравлического коллектора на спине Архитектора. Из пробоины со свистом ударила струя технического масла. Пневматика правого наплечника заклинила с диким визгом.

Ярослав пошатнулся, опуская ледяные мечи.

Святогор этого хватило.

С диким ревом Яри Ловчий совершил молниеносный рывок вперед, перехватив плазменный меч обеими руками.

Гудящее синее лезвие плазменного кладенца по самую рукоять вошло в стальную клетку на груди Архитектора — точно в центр пульсирующего Навьего Ядра, пробивая его насквозь и разрушая реверсный пульт конвертера за спиной дядьки.

ВЗРЫВ!

Глухой, утробный хлопок разорвал полумрак Зала. Навье Ядро раскололось. Из пробоины вырвался трехметровый сноп золотисто-красных искр. Реверсная цепь конвертера замкнулась на прямой контур.

Башня-Конвертер содрогнулась всей своей тридцатисаженной махиной.

ТУМ-ВЗУХ!

В недрах машины взревели заново запущенные форсунки. Аварийные клапаны со страшным свистом выплюнули струи перегретого пара. Тепло хлынуло в Зал. Синий иней на стальных балках, мостках и стенах зашипел, плавясь за секунды. Лед превращался в кипящие потоки воды и белые клубы сухого пара.

Пневматический экзоскелет Ярослава Громова затрещал. Навья Стынь, питавшая его тело, испарилась. Архитектор выронил ледяные мечи, которые моментально растаяли, превратившись в грязные лужицы.

Из решетки его шлема вырвался последний, человеческий выдох: — Перезапустил... кузницу...

Ярослав осел на настил и затих.

Святогор выдернул плазменный меч, перевел контактор на предохранитель и тяжело выдохнул. Из его рта больше не шел серый пар — в Зале устанавливалось здоровое, суховатое кузнечное тепло.

Через два часа они вышли из Острога.

Над Беломорским сектором впервые за много месяцев расступились фиолетовые тучи. На чистом ночном небе высыпали яркие, крупные северные звезды. Морозная аномалия Белой Слепцы распалась.

Они вернулись в гранитный каньон. Броне-Буханка стояла в укрытии, целая и невредимая.

Еремей и Тимка выскочили навстречу. Пацан сходу подбежал к Святогору, держа в руках пузатый медный чайник с парным брусничным сбитнем.

— Барин! Марья! Дед! — радостно закричал Тимка. — Рация заговорила! На заставах тепло пошло! Водосбросы оттаяли!

Еремей перекрестился, глядя на валящие из труб Острога белые султаны пара: — Котел гудит... Выжгли Стынь! Упас нас Перун!

Святогор принял кружку со сбитнем, сделал пару больших глотков и посмотрел на свою команду.

Все были живы. Марья застегивала чехол струномета, дед Никифор любовно протирал промасленный ключ, Тимка гордо поправлял фельдъегерскую сумку, Еремей улыбался в густую бороду.

Святогор развязал потайной кошель. Три тяжелых золотых рубля. Двести восемьдесят серебряных монет. Бочки с военной соляркой в багажнике. И заново откованный, спаянный кровью и огнем экипаж.

Ловчий запрыгнул за штурвал, выжал сцепление. Дизель Броне-Буханки откликнулся ровным, победным, басовитым ревом.

— Занимай места, — скомандовал Святогор. — Нам пора. Нас ждет Тракт.

Глава 22. Черные Дубравы

К исходу третьих суток пути северный бетонированный Тракт окончательно сдал свои права.

Бескрайние снежные равнины и вековой полярный ельник остались далеко за спиной. Снег под колесами Броне-Буханки больше не хрустел сухим крошевом — он таял, превращаясь в грязную, нездорово-серую кашу. С неба вместо ледяной крупы повалила тяжелая, мокрая морось.

А за сороковой верстой перед машиной выросла глухая, темная стена.

Чернолесье.

Огромные вековые дубы и мореные сосны уходили кронами в низкое, свинцовое небо. Здесь, на южной границе Севера, вечного мороза не было. Но воздух, врывавшийся в дефлекторы кабины, пах совершенно иначе. В нем смешались тяжелый дух прелой, полусгнившей листвы, сырой черной земли, болотного купороса и чада от растопленных смолой печей.

Усиленная подвеска Буханки гулко отрабатывала глубокие колеи. Шипованные цепи с чавкающим визгом вгрызались в мокрую глину. Но внутри стального брюха бронехода по-прежнему стоял живой, домашний уют.

Чугунная буржуйка в центре салона гудела ровным жаром. В кузове пахло смолистым сосновым дымом, жареным салом с чесноком и парящим брусничным сбитнем.

На низкой лавке у печи сидели дед Еремей и юнга Тимка. Старик-следопыт показывал пацану сложную вязь фельдъегерских узлов.

— Смотри, Тимка, — наставлял Еремей. — Этот узел «Петля Свири» кличут. Если тубус с почтой этим узлом затянешь — ни на ухабе, ни в бою не сорвется. А дернешь за свободный конец — и в секунду распустится. Понял?

— Понял, дядька Еремей, — серьезно кивал пацан, повторяя движения старика. — «Петля Свири». Я запомню.

Марья сидела напротив, набивая калеными болтами суконные планшеты для струномета. Девушка ловко смазывала каждый стальной наконечник густым веретенным маслом, чтобы металл не ржавел от южной сырости.

Дед Никифор, подкручивая ключом зажим на факеломете, поглядел на Еремея: — Что же ты, Еремей, с нами дальше на Юг не идешь? У нас в Буханке тепло, солярка есть, каша всегда горячая. Прокатился бы с нами до самых Слобод!

Еремей качнул седой головой и вздохнул, подкладывая в печь кусок угля: — Нет, Никифор. Отвоевал я свое. На Севере Стынь честная — она морозит. Заснул — и нет тебя. А за Белозерском Черные Дубравы лежат. Там Южная Навь. Мора.

— А чем Мора хуже Стыни? — подал голос Тимка, не отрываясь от узла.

— А тем, юнга, — тихо ответил Еремей, — что Мора не морозит. Там сырость вечная, болотный газ да ядовитые споры. Навь там в плоть корни пускает. Человек еще живой ходит, а внутри у него уже опята проросли да лианы кости скрутили.