Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Шорох металла о металл возобновился.

Ш-ш-ш… Ш-ш-ш…

Это был звук нашей надежды. Тихий, упорный скрежет зубов, вгрызающихся в тюремную решётку.

* * *

Очередная ночь на галере. Время, когда осязание заменяет зрение. Что ни говори, а глаза в условиях постоянной нехватки витамина А не столь функциональны, как подушечки пальцев, становящиеся чувствительнее, чем у взломщика сейфов с механическими замками.

Я скорчился, сидя на жёсткой банке, и в тысячный раз ощупывал свою тайну. Палец медленно скользил по металлу кольца на кандалах, натыкаясь на заветную неровность.

Это была уже не просто царапина. И даже не борозда. Это был, чёрт возьми, настоящий каньон в миниатюре.

Ноготь большого пальца уверенно проваливался внутрь, цепляясь за острые, шершавые края пропила. Я надавил чуть сильнее, проверяя глубину. Примерно треть. Я снял добрую треть толщины этого проклятого, пористого железа. Ещё три, максимум четыре ночи усердной работы, и кольцо ослабнет настолько, что хороший рывок превратит его в разомкнутую подкову.

Три-четыре дня до «активации».

Сердце кольнуло — не от радости, а от холодного осознания, которое накрывало меня всякий раз, когда рабочий азарт отступал.

В голове, словно на монтажном столе, снова и снова прокручивался вероятный план побега. Если это обычный день, как сегодня. Схема была простой, как удар кирпичом: переломить кольца, сняв кандалы с общей цепи, придушить караул — и за борт, словно свободолюбивый дельфин.

Но тут мой внутренний стратег опять упирался лбом в бетонную стену реальности.

Нас на этой плавучей живодерне девяносто измождённых, обозлённых, но прикованных мужиков.

Если, допустим, у моей «артели» — меня, Данилы, Тимохи, Лукьяна и троицы спереди — получится освободиться, то какова судьбы остальных? Чёрт…

Побег будет тихим. Локальным. Мы просто исчезнем в ночи, булькнув в воду.

И когда побег обнаружится при следующем же пересменке, для оставшихся восьмидесяти с лишним человек начнётся филиал ада на земле.

Я живо представил эту картину. Ярость надсмотрщиков, которым нужно выместить злобу за упущенный товар. Показательные казни, возможно. Чтобы неповадно было. Розги, свистящие с утра до ночи. Урезание пайки до нуля. Или начнут перерезать ахиллово сухожилие. Турки — ребята изобретательные, когда дело касается устрашения.

— Сука… — выдохнул я беззвучно в пропитанный потом воротник.

Совесть, эта бесполезная в выживании химера, начала грызть меня изнутри.

Семён сочувствующий кричал, что нельзя бросать товарищей по несчастью. Что мы все здесь в одной лодке, буквально. Что обрекать людей на муки ради собственной шкуры — это сомнительный поступок. С точки зрения этичности.

Семён рационально и холодно возражал: «И что ты предлагаешь? Поднять восстание? С голыми руками против ятаганов и пистолей? Без возможности манёвра? Это будет не бой, а бойня. Мы просто сдохнем, геройски залив палубу кровью. И никакого толку от этого не будет никому — ни здесь, ни в Тихоновском остроге, ни на хуторах, покой которых он охраняет. Да и для начала нужно, чтобы кольца начали пилить все, чтобы поставить всех в известность. Но люди в критических ситуациях ведут себя по-разному. Я не могу за всех ручаться. Из девяноста человек наверняка найдётся хотя бы один, кто захочет вырваться из рабства и получить привилегии, сдав всех причастных. А зачинщики — я и мои ближайшие соседи — сразу отправятся на корм рыбам…»

Я вспомнил Беллу. Её глаза, полные любви, тревоги и надежды. Вспомнил острог, в котором не раз вытаскивал людей из неприятностей благодаря своим знаниям из будущего и смекалке. Вспомнил Лизу и её караваны. У меня есть обязательства. У меня есть цель, ради которой я зубами грыз землю и терпел унижения. Каждый день, проведённый здесь в роли тягловой скотины, уменьшает шансы на то, что я вообще когда-нибудь вернусь.

А потом память подкинула образ Тихона Петровича. Старый сотник, насадивший себя глубже на клинок врага, чтобы забрать того с собой. Он не считал шансы. Он просто сделал то, что должен.

А-а-а, долбаная «проблема вагонетки»!

Спор внутри моей черепной коробки шёл яростный. Синдром спасателя бил меня кулаками по лицу снова и снова. Меня тянуло всех спасти, вытащить, освободить. Невыносимо было оставлять этих людей… Захватить галеру, на всех парусах ворваться в Кафу, паля из пушек по рабскому базару, по всем этим упитанным рожам работорговцев.

Бред. Киношный бред. Причём, родом из Болливуда.

Реальность пахла не порохом и всемирным спасением, а застарелой мочой, размазанным поносом и безнадёгой.

Я сделал глубокий вдох, втягивая спёртый воздух трюма. Нужно смотреть правде в глаза. Я не могу спасти их всех. У меня нет ресурса, нет талантов Майкла Скофилда. Просто нет! Попытка организации массового побега — это гарантированный провал и смерть.

Единственное, что я могу сделать полезного для этого мира — это выжить самому, добраться до своих, набраться сил и железа, а потом… потом вернуться. Вернуться с эскадрой стругов, с пушками, с злыми донцами и выжечь эту работорговую заразу калёным железом. Сделать так, чтобы эти галеры полыхали факелами от самого Стамбула до устья Дона. Мне хочется верить, что я это смогу.

Это будет месть. Долгая, холодная, но настоящая. А сейчас… сейчас придётся быть сухой прагматичной натурой.

Успокоив совесть этой сделкой с будущим, я переключил мозг в режим наблюдателя. Эмоции в сторону. Только факты.

Я наблюдал за охраной непрерывно. Копил данные по крупицам, складывал их в голове как пазл. Старался запоминать что-то полезное из подслушанного Лукьяном на турецком.

У них была система. И, как любая система, завязанная на человеческом факторе, она имела люфты.

Два караульных непосредственно в трюме. Всегда двое. Это правило. Вечером, сразу после заката, они бодры, ходят вдоль прохода, светят фонарём (то есть, масляной лампой) в лица, проверяют, не сдох ли кто. Но ближе к полуночи, по ощущениям, их энтузиазм угасает. Они садятся на входе или на выходе (чаще — на выходе, с кормовой стороны), ставят фонарь на то, что рядом — бочонок с гвоздями или ящик с мелкими запасными частями — и начинают клевать носом.

Воняет тут знатно, духота такая, что и здорового сморит, а они перед вахтой наверняка плотно жрут. Физиология работает на нас.

Примерно часа через два после начала этой «сидячей вахты», один из них, как правило, встаёт — отлить, либо попить. Бочка с водой для охраны стоит в носовой части трюма, у самого трапа. Он бредёт туда, шаркая сапогами по доскам.

Второй остаётся на корме, один, полудрёме. Затем меняются