Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Прогресс с кольцами шёл. Медленно, мучительно, но шёл. Мы работали как проклятые, только вместо кирки у нас было одно-единственное кольцо кандалов.

Днём, когда барабан задавал ритм и вёсла рвали воду, я незаметно пилил с помощью ног, как и мои товарищи по несчастью.

Шширк… шширк…

Ритм скрывал скрежет. Вибрация корпуса маскировала дрожь. Ага ходил по мостику, поглядывая на спины, но ему и в голову не приходило смотреть на ноги.

В перерывах мы сидели, сгорбившись, делая вид, что охвачены дремотой или выбираем вшей, а сами, прикрываясь тряпьём, тёрли, тёрли, тёрли.

Но самым главным стахановцем нашей подпольной артели оказался Лукьян. Этот мелкий мужичок работал энергичнее всех нас. Его руки, привыкшие к тонкой работе до плена, двигались с машинной точностью.

— Семён, — шепнул он как-то под утро, толкая меня в плечо. — Глянь-ка.

Я отклонился назад, нащупал кольцо. Провел пальцем.

Сердце пропустило удар. Канавка была глубокой. Ноготь проваливался в неё уверенно, цепляясь за края. Звено толщиной в палец уже потеряло добрую четверть своей прочности.

— Ещё немного, — выдохнул я. — Ещё дней шесть, и эта дрянь лопнет, если дёрнуть как следует.

— Шесть дней… — эхом отозвался Данила. — Дойдём ли? Говорят, Кафа уже близко.

Грек с передней банки — тот самый старый рыбак — подтвердил наши опасения. Данила как-то умудрился с ним объясниться на пальцах во время раздачи похлёбки. Рыбак показал на пальцах: пять, может, шесть восходов. Если ветер не подует в морду.

Время сжималось, как шагреневая кожа. Мы грызли металл, а металл грыз нас, выматывая последние силы. Но мысль о том, что мы уже не просто бессловесный скот, а диверсионная группа, придавала сил лучше любой каши с рыбьими головами.

* * *

Один вечер врезался мне в память особенно ярко.

Мы шли курсом на запад, солнце садилось прямо в море, по левому борту. Огромный багровый диск коснулся воды, и трюм мгновенно преобразился. Лучи пробили вёсельные порты, заливая всё внутри фантастическим, нереальным светом. Грязные, потные тела, ржавые цепи, отполированное дерево вёсел — всё окрасилось в красно-золотые тона.

В этой грязи и вони вдруг возникла красота. Дикая, первобытная, равнодушная к нашим страданиям. Она существовала сама по себе, там, за бортом. Этот свет не знал о кандалах и плетях. Он просто был. Я смотрел на этот закат, щурясь от яркого света, и чувствовал, как внутри поднимается ком. То ли слёзы, то ли злость, перемешанная с восхищением.

— Красиво, зараза, — прохрипел Карп, не отрываясь от весла.

— Красиво, — согласился я. — Только не для нас эта красота. Пока не для нас.

Ночью, когда смена караула уже прошла и на палубе воцарилась относительная тишина, Карп снова подал голос.

— Слушай, есаул… — начал он, отклонившись назад и глядя в темноту перед собой. — Допустим, перетрём мы эти чёртовы кольца. Лопнут они. А дальше-то что?

Вопрос повис в воздухе — увесистый, как сырой канат. Будто и не слова это были, а что-то осязаемое, что можно было потрогать рукой и не суметь оттолкнуть.

Данила и Тимоха, наш «гроза мумий», перестали шевелиться. Лукьян, ковырявшийся пальцем в носу, замер. Гришка чуть сильнее повернул голову назад, словно ловя мой ответ ещё до того, как я его скажу. Грек остался сидеть неподвижно, но насторожился, пытаясь понять нашу речь самостоятельно.

Они ждали. И хуже всего — верили.

Верили спокойно, без суеты, без лишних слов. Как верят тому, кто уже не раз вытаскивал их из передряги. Как верят не в человека даже, а в саму возможность спасения, за которую этот человек держится. Я почти физически всем нутром чувствовал этот взгляд, упёршийся в меня, как в стену, которая должна выдержать. Команда верила, что я сейчас скажу нечто волшебное, и всё встанет на свои места. Как у фокусника — туз в рукаве.

Я невольно сжал пальцы, будто и правда мог нащупать там карту.

Но… пусто. Если честно, никакого туза не было. Только смутный, едва различимый набросок — больше ощущение, чем мысль. Несколько обрывков, не склеенных в целое. Да ещё упрямая, глупая надежда, перемешанная с холодным пониманием, чем всё это может кончиться, насколько высок риск и о.

Я просто твёрдо знал, что надо попытаться спастись — впереди нас не ждало ничего хорошего. Отчаянные, судорожные попытки, скажете вы? Возможно. Но я должен был делать то, что должен. В прошлой жизни, с детства, я вырос на таких реально существующих примерах силы, воли и мужественности, как великий Чак Норрис, и это определяло мой дух в кризисных ситуациях.

…

Надо было им что-то ответить…

Глава 18

— Дальше, Карп, будет самое сложное, — ответил я шёпотом. — Подпилили до нужного состояния — сломали. Но с умом…

— И что, что сломали? — прервал мою пламенную речь Тимоха. — Кандалы-то на ногах останутся.

— Не перебивай, я не договорил. Останутся. Но мы сможем ходить. Сможем встать. Сможем драться.

Я помолчал, пытаясь собраться с мыслями, хотя получалось жиденько. Отчаяния от непрекращающегося стресса и физической боли в моём плане действительно было больше, чем трезвого рассудка. — Раньше времени рвать нельзя. Заметят — погибель. Нужно ждать. Ждать, когда будем максимально близко к берегу. Или когда начнётся суматоха. Шторм ли, бой ли — не важно. Главное — хаос. Мы не на приятном отдыхе на море — рабы мы, у которых за бортом тоже неспокойно. Хотя в чём-то нам это на руку.

— А охрана? — Карп был реалистом. — Их там наверху двадцать-тридцать рыл. Сытых. С саблями. А мы — доходяги босые, еле миску с едой в руках держим.

— В том-то и дело, — кивнул я. — В лобовую нам их не взять. Только хитростью. Если шторм или бой — это одно: в чём-то попроще, но и рискованнее. А ежели обычный день… Дождаться ночи. Когда большая часть будет спать. Передушить тех, кто в трюме и караульных сзади. В самом начале пересменки. Тихо, без шума. И тогда…

Я посмотрел на квадрат порта, где чернела ночная вода.

— Тогда за борт. Вплавь. К берегу. Изо всех сил.

План был дырявый, как мой кафтан. Но другого не было. Альтернатива — рабский рынок и медленная смерть на чужбине.

— За борт так за борт, — буркнул Карп. — Всяко лучше, чем тут гнить. Холодная вода бодрит.

—