Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

себе, словно пытались отдёрнуться от удара, который уже случился. Стоило чуть сильнее вдохнуть — и по хребту прокатывалась новая волна, тупая в глубине и острая по краям, как лезвие.

Соль и пот разъедали рану, въедались в неё, как в живое мясо, и жгли так, что хотелось содрать с себя кожу вместе с этой болью. Казалось, вся спина стала одним сплошным нервом — без защиты, без передышки, без права забыть.

По уровню боли и её непрерывности я ощущал себя, словно угодил в сети к Коллекционеру…

* * *

Я скрючился, насколько позволяли кандалы и теснота, подтянув колени к груди и обхватив их руками, чтобы хоть немного согреться.

Я сидел в собственной моче и дерьме соседа, вонял хуже дохлой собаки, моё тело превратилось в комок боли. Но я дышал. Я смотрел в темноту и понимал: я не сломался.

Вспомнил одного мужика из пленных на нашей галере. Крестьянин, здоровый, с редкой, местами выдранной бородой. Уже на третий день он не выдержал. Когда помощник аги проходил мимо, раздавая подзатыльники, у мужика просто «сорвало резьбу».

Он вскочил, насколько позволяли кандалы на ногах. Дико, по-звериному взревел. Рванул на груди рубаху и бросился вперед, на длину цепи, пытаясь вцепиться надсмотрщику в глотку. Глаза белые, пена на губах.

Это не был бунт. Это было самоубийство отчаяния.

Надсмотрщик даже не испугался. Он просто отшагнул назад, недосягаемый для короткой цепи. А потом к мужику подошел ага. Спокойно. Буднично.

Удар ятаганом был быстрым и точным. Голова почти отделилась от тела. Кровь хлестнула фонтаном, заливая скамью, соседей, пол. Тело сразу рухнуло обратно на банку, ещё дёргалось какое-то время, скребя ногтями по доскам, а потом затихло.

Его отцепили и выкинули за борт через пять минут. Кровь стекла в щели палубного настила, впиталась в темное, ненасытное дерево, став частью истории этого корабля.

Он выбрал быструю дорогу.

Я выбрал долгую. Как и большинство из нас.

Я погладил костяной амулет на груди.

— Будем жить, — прошептал я в темноту. — Назло вам всем, суки, будем жить.

* * *

В целом, ночь на галере — время странное. В котором есть лишь глухая, неподвижная тишина, повисшая после того, как замолк проклятый барабан. Солнце, душившее нас весь день парилкой, свалилось за горизонт, и корпус судна наконец перестал быть раскалённой сковородой.

Надсмотрщики, отработав смену, убрались наверх — к свежему воздуху и пилаву. Непосредственно в нашем зловонном чреве остались лишь двое караульных. Они подвесили к балке тусклый масляный фонарь, свет от которого едва добивал до середины прохода, и устроились на ящиках у кормовой переборки. К полуночи их бдительность обычно скисала, превращаясь в мерное сопение.

Были и другие караульные — спереди и сзади судна.

И вот тогда, в этом зыбком сумраке, ограниченном длиной цепи, начиналась другая жизнь. Подпольная. Настоящая.

Мы переставали быть деталями гребного механизма. Мы снова становились людьми.

Я скосил глаза в сторону.

Данила сидел, сгорбившись, уперев лоб в шершавое древко весла. Днём он молчал, экономя дыхание, но сейчас его губы едва заметно шевелились.

— Варюшка… Машутка… — шелестел он едва слышно.

Имена дочерей. Он перебирал их, как четки. Я знал, что у него их трое, плюс жена, которая осталась на хуторе. Это его якорь. Его молитва. Пока он помнит их лица, он не сдохнет и не превратится в скот. В этом мужицком, молчаливом упрямстве скрывалась такая сила, что, казалось, ею можно разгибать подковы.

А дальше, в самом конце нашей тройки, притулился Тимоха — тот, который напомнил мне какими-то чертами Брендана Фрейзера. «Укротитель мумий» — как я его называл про себя.

Я помнил его в первые дни: рыхлый, как дрожжевое тесто, с испуганными глазами телёнка. Он тогда скулил и всё норовил спрятаться за чужими спинами. Дни на весле и рабском пайке сожрали его жир без остатка. Теперь передо мной сидел почти что крепкий, сбитый, угловатый мужик с бычьей шеей. Кожа на нём висела мешком, зато руки, привыкшие ворочать соху, вцепились в рукоять так, что не оторвёшь. Тимоха спал, сопя носом, и даже во сне его пальцы сжимались и разжимались, повторяя гребок.

С передней банки донёсся тихий скрежет.

Карп, бывший стрелец из Рыльска. Жилистый, сухой, как вяленая вобла. Он повернул голову настолько, насколько позволяла шея. Глаза у него были страшные — выцветшие, словно выгоревшие на солнце, видевшие столько смертей, что счёт давно потерян. Карп не жаловался, не ныл. Он просто ждал. Чего именно — момента, смерти или чуда — я пока не понял.

Рядом с ним возился Гришка. Молодой, горячий казак, лет двадцати, не больше. От него прямо-таки фонило злостью. Этот парень был похож на сжатую пружину, готовую распрямиться и выбить кому-нибудь глаз. Он не смирился. Он каждый день смотрел на спину надсмотрщика с таким выражением, что я удивлялся, как у турка роба на спине не дымится.

Третьим в их ряду сидел грек. Старик-рыбак, которого сцапали где-то у крымского берега. Имени его я не выговорил бы даже с поллитрой, да и по-русски он знал полтора слова. Но язык жестов понимал отлично. Когда наши взгляды встречались, он медленно прикрывал веки и кивал, и в этом жесте было больше понимания, чем в иных философских трактатах.

И был ещё один. Сзади.

— Семён… — раздался едва слышный сип за моим плечом. — Спишь?

Лукьян. Посадский из-под Белгорода. Мелкий, вёрткий мужичонка с лицом, похожим на печёное яблоко. До плена он промышлял каким-то хитрым ремеслом, то ли кожевенным, то ли скорняжным. Физически он был слабее нас всех, но выживал за счёт ума. Цепкого, живого, изворотливого.

— Не сплю, — отозвался я, не поворачивая головы, глядя прямо перед собой в темноту. — Чего тебе?

— Турки сегодня бочки катали на палубе, — зашептал Лукьян быстро, глотая окончания. — Я считал. Воды много запасли. И сухарей мешки таскали. Значит, идти нам ещё долго.

Наблюдатель хренов. Но полезный.

Разговоры эти были опасной игрой. Правила я усвоил быстро и вбил их в головы соседей: шептать только на выдохе, смотреть в пол, не жестикулировать. Если караульный зашевелится или поднимет фонарь — мгновенно «умираем», изображая глубокий сон.

За трёп здесь били больнее, чем за лень. А если ага решит, что мы сговариваемся, — секир-башка всей группе. Им проще новых купить по дешёвке, чем рисковать бунтом.

— Куда прём-то, есаул? Как думаешь? — спросил Гришка с передней лавки, не оборачиваясь. Голос у