Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

то, что от нее осталось. Она напоминала карту речной дельты в половодье — сплошное месиво из рубцов, свежих ссадин и гноящихся язв. Он уже не стонал, когда его били. Просто вздрагивал всем телом, как лягушка под током, и продолжал тянуть свое бревно.

Я же вычислил паттерны. Я стал частью этого деревянно-мясо-калового механизма. Вынужденно встроился в грёбаную систему. Институционализировался.

Иногда, в среднем трижды за световой день, этот бесконечный марафон прерывался.

— Дур! — разносилось над палубой.

Стоп.

Галеры сходились бортами. Борта терлись друг о друга, скрипели кранцы, командиры перекрикивались, обсуждая курс. В эти моменты весла поднимались «на укол», сушились, фиксировались в уключинах.

Наступало благословенное время.

Минуты, когда позвоночник мог вспомнить, что он не дубовая мачта, а гибкая конструкция. Я откидывался спиной к шершавому, нагретому солнцем борту, вытягивал ноги, насколько позволяла цепь, и закрывал глаза.

В этот момент я отключал нос. Запах нечистот и гниющих тел исчезал. Оставался только слух.

Плеск воды. Шуршание волны о деревянную обшивку. Крик чайки где-то в вышине. Звуки свободы. Звуки мира, который всё ещё существовал там, за пределами этой плавучей тюрьмы. Это было единственное красивое, чистое и бесплатное, что у меня осталось. Я пил эти воодушевляющие звуки, как воду, пытаясь смыть ими грязь из души.

В один из таких перерывов, прижавшись лицом к квадрату весельного порта, я увидел шлюпку.

Она плясала на волнах между нашей галерой и флагманом. В ней сидели командиры в богатых халатах. Ветер трепал полы их одежды, срывал слова с губ. Один из них, более статный, видимо, реис-бей (командир нашей группы галер), развернул на коленях свиток. Пергамент хлопал на ветру.

Он тыкал унизанным перстнями пальцем куда-то в сторону невидимого берега, потом указывал на небо, на горизонт, затянутый легкой дымкой. Они спорили. Горячо, нервно, размахивая руками.

Я напряг слух, превратившись в один большой локатор. Шум волн мешал, ветер уносил фразы, но мой «турецкий словарь», собранный по крупицам за время пребывания в XVII веке в целом и в плену в частности, выдал несколько совпадений.

«…Кафа…»

Это я знал. Феодосия. Рынок рабов. Конечная станция нашего маршрута. Значит, мы близко.

«…Рюзгар…»

Ветер.

«…Техлике…»

Опасность.

Пазл сложился мгновенно. Они не просто плывут. Они торопятся. Они боятся шторма, который, судя по всему, собирается где-то за горизонтом, и хотят успеть зайти в порт до того, как море взбесится. Галера в шторм — это гроб. Низкий борт, плоское дно. Ее просто перевернет или переломит на волне.

Если начнется болтанка, нас, прикованных к банкам, никто спасать не будет. Мы пойдем на дно вместе с кораблем, как балласт.

* * *

Вечер приносил не облегчение, а смену пытки. Пытка работой сменялась пыткой отдыхом на жестких досках. И ужином.

Нам швыряли ту же просяную кашу, больше похожую на клейстер. Но по вечерам, видимо, чтобы поднять калорийность перед сном, надсмотрщики, проходя вдоль рядов, кидали в миски ещё и горсть мелкой сушеной рыбы.

Ох уж эта рыба…

Сморщенная, как лицо наутро после похмелья.

Чрезмерно солёная, как борщ девушки, которая в тебя влюбилась.

И твёрдая, как подошва сапога.

Сосед справа брезгливо выковыривал ее, откладывая головы и плавники. Дурак.

Я ел все.

Я перемалывал зубами сухие рыбьи головы, хрустел позвоночниками, глотал чешую и плавники. Да, это было мерзко. Да, острые кости царапали глотку. Но я заставлял себя жевать эту дрянь, представляя, что это не отбросы, а чистый протеин в капсулах. У меня, мягко говоря, не было в достаточном количестве ни аминокислот, ни витаминов, ни минералов. У меня была только эта сушеная плоть. Тело, лишенное привычной нагрузки и питания, начинало пожирать само себя. Оно сжигало мышцы с пугающей скоростью. Если я буду привередничать, через две недели от моих плеч, которые я с таким трудом качал железом и работой саблей, останутся только ключицы, обтянутые пергаментом.

И, конечно, я не забывал про вероятность цинги, куриной слепоты, плохо заживающей кожи, анемии… Авитаминоз — это медленная, упрямая смерть: он не валит с ног сразу, он методично разбирает тебя по частям — сначала слабость и головокружение, потом кровоточащие дёсны и ссадины, которые не затягиваются, потом ухудшение зрения в сумерках и ватные ноги, а дальше ты просто перестаёшь быть собой, превращаясь в живой мешок с костями, который ещё дышит, но уже не живёт.

Поэтому, я жадно проглатывал очередной кусок, чувствуя, как соль дерет горло; и размышлял…

Глава 16

Я размышлял о причудах судьбы.

Карьера… Забавная штука.

В той жизни, что теперь казалась сном безумца, я был продавцом бытовой техники. Впаривал людям товары, навязывал кредиты и расширенную гарантию. Неплохо жил, сыто. Потом — бац! — и я в теле казака. Семён. Затем — десятник. Наказной сотник. Есаул. Человек, к которому прислушивался целый гарнизон. Я жал руку князю Голицыну, решал вопросы государственной важности. Я спал в шелковых простынях с одной из богатейших женщин Москвы, и она смотрела на меня с восхищением.

Социальный лифт, говорите? О да, он сработал. Только трос оборвался, и кабина со свистом улетела в подвал, пробила пол и застряла где-то в преисподней.

От столичного решалы до раба на галере, жрущего рыбьи головы.

«Жизнь непредсказуема», — в очередной раз подумал я, вытирая жирные пальцы о драные штаны. Горькая ирония была единственной приправой к моему ужину.

* * *

Когда солнце окончательно падало в воду, наступало время расплаты с организмом.

Напряжение уходило, оставляя место тупой, ноющей боли. Руки тряслись мелкой, противной дрожью — такой, что даже удержать совиное пёрышко было бы задачей для сапера. Спина отказывалась разгибаться до конца, застыв в привычном полусогнутом положении гребца. Казалось, позвонки срослись под этим углом навсегда.

Я смотрел на свои ладони при тусклом свете масляного фонаря, который вешали на мачту. Зрелище не для слабонервных.

Кожа давно сошла. Потом наросла и снова сошла. Теперь это была сплошная кровавая каша, месиво из лопнувших мозолей, сукровицы и грязи. Я оторвал от подола и без того короткой рубахи еще пару лоскутов. Зубами и одной рукой кое-как, морщась от боли, обмотал ладони. Ткань тут же пропиталась красным. За ночь присохнет, утром придется отдирать с мясом.

Ничего. Кожа — расходный материал. Главное — сухожилия целы.

А вот спина… След от тростины горел огнём. Любое движение отзывалось там резкой вспышкой, будто под кожу загнали раскалённый крючок и время от времени медленно тянули его, цепляя живое. Мышцы вокруг сводило, они сокращались сами по