Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Сыромятная кожа… Елизавета. Её блеск глаз… улыбка… чарующий запах… Такие эмоциональные ассоциации меня сейчас попросту сводили с ума… Ещё вчера я обнимался с ней, а сейчас… обнимаюсь с веслом, от объятий с которым погибла не одна сотня людей.

Само древко уходило наружу, в квадратный порт, и даже в неподвижности я чувствовал его чудовищную, тягучую инерцию, будто в нём затаилась сила, не принадлежащая ни человеку, ни судну. Оно было словно живое, связанное с морем — с тем тяжёлым, солёным дыханием, которое лениво, но неумолимо тянуло лопасть где-то там, за бортом, в мутной глубине. Весло едва заметно подрагивало, но в этой дрожи ощущалась угроза: как будто оно прислушивалось, выбирало момент, чтобы рвануть и вырвать руки из суставов. Щупальце гигантского кракена — стоит ослабить хватку, и оно оживёт по-настоящему, проверяя, кто сегодня станет добычей.

Я скосил глаза на своего многострадального соседа, сидящего в середине нашей тройки.

Данила выглядел жутко: лицо серое, губы потрескались так, что напоминали кору старого дерева, но в глазах всё ещё тлел тот самый упрямый огонёк. Между нами и проходом втиснули третьего — здоровенного, рыхлого мужика с паклей соломенных волос. Хмм… Он чем-то напомнил мне Брендана Фрейзера в периоды не лучшей формы — такой же большой, мягкий, расплывшийся. И глаза — такие же добрые-добрые, хотя и полные ужаса и отчаяния от той ситуации, в которой он оказался.

Крестьянин. Руки у него были как лопаты, привыкшие к плугу, и сейчас они мелко дрожали от страха.

Данила чуть наклонился ко мне, стараясь не звекнуть цепью.

— Повезло тебе, есаул, — шепнул он одними ссохшимися губами, едва разлепляя их. — У борта легче. Рычаг короче. В середине спина ломается пополам к вечеру. А у рукояти… там вообще ад. Там размах такой, что кишки наружу лезут.

Его лицо тронула кривая, страшная усмешка.

Я кивнул. Физика. Даже в преисподней работают законы Архимеда. Чем ближе к точке опоры, тем меньше ход, хоть усилие и требуется конское. Я сидел у самой уключины. Моя задача — задавать темп, ловить момент, когда весло идёт легче, и не дать остальным сбиться. Махать корпусом мне придётся чуть меньше, чем остальным. Маленький бонус от турецких надсмотрщиков за мою раненую ногу.

Внезапно приглушённый гул в трюме стих. Словно кто-то выключил звук рубильником.

На узкий деревянный помост, идущий по центру галеры над головами гребцов, вышел человек.

Коренастый. Широколицый. В короткой, практичной кольчуге, надетой поверх стёганого халата. Никаких излишеств, всё по делу. За широким кушаком торчали рукоять ятагана и короткая плеть с плетёным «шлепком» на конце. Борода у него была стрижена коротко, аккуратно, на голове сидел плотный, невысокий тюрбан.

Это не капитан. И не хозяин судна. Повадка выдавала в нём надсмотрщика, «агу» — «начальника», главного по палубе, боцмана и тюремщика в одном лице. Его глаза — маленькие, быстрые бусинки — бегали по рядам, оценивая «мясо». Он не искал личностей. Он проверял натяжение приводных ремней биологического механизма.

Ага остановился прямо напротив нашей банки. Прокашлялся, прикрыв рот кулаком.

— Слушай, урус! — Его голос, неожиданно высокий и резкий для такой комплекции, ударил по ушам. — Слушай хорошо.

Он говорил на ломаном русском, медленно расставляя слова, как кирпичи. Видно было, что каждое слово даётся ему с усилием, но сама речь отшлифована сотнями повторений. Вероятно, это была стандартная инструкция по, эмм… скажем так, технике безопасности для новых гребцов.

— Ты — не урус больше. Ты — не казак. Ты — не пахарь. Ты — не человек.

Он сделал паузу, давая словам впитаться в спертый воздух трюма.

— Ты — ясырь. Ты — раб. Все здесь — раб. Понимай?

Ага двинулся вдоль помоста, ритмично постукивая рукоятью плети по ладони. Шлёп. Шлёп. Шлёп.

— Хочешь жить — работай. Греби. Барабан бьёт — грести. Свист — стоп. Кто не гребёт — плеть. Кто спит — плеть. Кто бунт — смерть. Кто бежать — мёртвый. Понял?

В трюме висела ватная, плотная тишина. Даже цепи замерли, будто боялись лишний раз звякнуть и навлечь на себя внимание. Десятки людей, раздавленных, вырванных из жизни, смотрели на этого человека снизу вверх, не моргая, словно он держал в руках их дыхание. Кто-то вжал голову в плечи, стараясь стать меньше, незаметнее, кто-то мелко трясся, не в силах унять дрожь, а кто-то сидел неподвижно, как камень, уставившись в одну точку, будто уже провалился куда-то внутрь себя. Тот рыхлый крестьянин на нашей банке, «укротитель мумий» который, тихо заскулил, и Данила незаметно пихнул его локтем в бок — молчи, дурак, хуже будет.

Ага развернулся на пятках, пройдясь обратно. Его лицо на миг потеряло выражение жестокой маски, проступило что-то вроде лениво-равнодушной, торгашеской честности.

— Кто тяжело болен — за борт. Рыба тоже кушать хочет, — буднично сообщил он. — Но… Кто сильный. Кто хорошо работает. Может остаться на галере. Всегда галера. Кормят. Вода дают.

Он остановился, обвёл нас взглядом.

— А может, перепродадим на рынке. Там новый хозяин купит. Там по-разному бывает: дом, поле, ремесло. Кому как повезёт. Но дорога длинная. Сначала — греби. А там — Аллах решит.

Блестящая мотивация. Морковка перед носом ослика. «Греби хорошо, не сдохни, и, может быть, когда-нибудь тебя продадут копать грядки или приглядывать за лошадьми, а не рвать жилы на воде, елозя ежедневно в моче и говне — своём и соседа». Призрачный шанс, но для человека в цепях даже такая соломинка кажется канатом. А ещё это означало, что нас не собираются убивать прямо сейчас. Мы — актив. Как минимум, часть из нас нужно доставить в порт назначения в товарном виде, пусть и слегка потрёпанными.

— Работать! — рявкнул он напоследок.

Ага развернулся и ушёл на корму, даже не оглянувшись. На его место на помост заступили два помощника с длинными тростями. У небольшого барабана в носу устроился тощий, как скелет, мальчишка лет четырнадцати, с пустым, стеклянным взглядом.

Я опустил взгляд на свои руки.

Эти ладони ещё недавно держали казацкую саблю, холодную, острую, как бритва, уверенную в прямоте своих аргументов, и резной кубок с вином, тёплым, терпким, пахнущим пряностями и чужими берегами. Они гладили нежную кожу Елизаветы, мягкую, как шёлк, и перебирали пышные пряди Беллы, скользящие между пальцами, словно вода родника. Они настраивали фокус венецианской подзорной трубы, вылавливая из марева дальние силуэты, и выводили размашистую подпись под разрядными грамотами на выдачу пороха, селитры и