Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Неподалёку у костра сидели двое старших конвоиров. Они пили кумыс и переговаривались. Мой запас тюркских слов был скуден — спасибо прошлой жизни в теле казака, что-то осело в памяти. Плюс, слова, которые я уже успел освоить в этом пленном переходе. Я напряг слух, вылавливая знакомые звукосочетания из потока гортанной речи.

— … гяур живучий… нога зажила… — донеслось до меня.

— … базар близко… кормить надо… мёртвый — убыток… тощий — полцены…

Смысл услышанного подтвердил мою интуицию.

Нас откармливали. Как скот перед продажей. Товар должен иметь товарный вид. Тощие рабы стоят копейки, а если у пленника блестят глаза и есть жирок на ребрах, за него дадут хорошую цену перекупщики.

Чистый бизнес. И ничего личного.

Но это не точно.

Меня передёрнуло. Не от ночного холода, а от омерзения. Я ел это мясо, чтобы набраться сил, но понимание того, зачем мне его дают, отравляло каждый кусок. Я набивал брюхо, повышая свою капитализацию на невольничьем рынке.

Ночью мы лежали, прижавшись друг к другу спинами.

— Чуешь, есаул? — прошептал Данила. Голос его был тихим, ровным, лишённым всяких эмоций. — Так приятно морем тянет. Солью.

— Чую, — отозвался я, глядя в чёрное небо.

— Завтра, может, послезавтра уже точно будем знать… — продолжил он. — Либо к берегу, а там на отправку морем в Кафу. Ну либо погонят дальше — на базар в Гёзлев.

В его голосе не было страха. И надежды не было. Только усталое смирение человека, который принял свой жребий. Для него это был логичный финал.

А я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Хрен вам. Для меня это не точка. Это просто новый уровень в игре, где сложность выкрутили на максимум.

— Это ещё не конец, Данила, — прошептал я зло. — Это просто пересадка или поворот. Мы ещё повоюем.

Казак ничего не ответил, только вздохнул во сне. А ветер с моря усиливался, неся с собой запах свободы, которая теперь была от нас так мучительно близко и так бесконечно далеко.

* * *

Море всегда появляется внезапно, даже если ты знаешь, что оно где-то рядом. Мы ползли на этот последний, проклятый богом и людьми пологий холм битый час, глотая пыль и собственные проклятия. Ноги, стёртые в кровь, отказывались повиноваться, каждый шаг отдавался в раненой голени тупой, тягучей пульсацией. Но когда мы перевалили через гребень…

Земля просто кончилась.

Внизу, простираясь от края до края, сверкала синяя, невозможная бесконечность. Солнце, висящее в зените, дробилось в миллионах волн, слепило глаза, привыкшие к серой степной гамме.

В другой жизни, в другом времени, я бы сейчас замер, разинув рот от восторга. Вспомнил бы тех отчаянных парней из «Достучаться до небес», подумал бы о вечности, о солёном бризе и криках чаек. Романтика, мать её. Турагентство «Райский уголок». Но здесь и сейчас эта синева вызывала тошноту.

Это была не красота. Это была «ковровая дорожка» в ад.

Степь, какой бы жестокой она ни была, давала хоть призрачный шанс. В степи можно спрятаться в балке, уйти в камыши, затеряться. Здесь же раскинулась гигантская водяная решётка без прутьев. Последняя черта. За этой сверкающей гладью кончалась наша земля и начиналось то, откуда не возвращаются. Билет в один конец, и кондуктор уже прокомпостировал наши души.

Мой взгляд скользнул ближе к берегу.

Там, покачиваясь на мелкой ряби, стояли они. Несколько штук. Длинные, хищные, приземистые, словно морские многоножки, замершие перед броском. Косые паруса были свёрнуты на мачтах, напоминая сложенные крылья летучих мышей.

Османские галеры. Рабочие лошади Чёрного моря. Гробы для живых.

Вдоль низких бортов темнели ряды вёсельных портов, похожие на пустые глазницы. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри всё леденеет. Вот он, мой новый рабочий офис, мать его.

На берегу царил муравейник. Десятки, сотни людей — конные, пешие, в халатах, в доспехах, в лохмотьях. Пёстрые шатры, дымы костров, поднимающиеся столбами в безветренное небо. И над всем этим висел шум — многоголосый гул, в котором смешались окрики надсмотрщиков, ржание коней и лязг железа.

Но хуже всего был запах.

Ветер донёс его раньше, чем мы спустились. Это был не свежий морской бриз, воспетый поэтами. Пахло смолой, гниющими на жаре водорослями, нечистотами и потом. А ещё — концентрированным человеческим страданием. Этот дух въедался в ноздри, пропитывал одежду, оседал на коже липкой плёнкой. Так пахнет безнадёга.

Нас погнали вниз.

На песчаном пляже, истоптанном тысячью ног, уже шла сортировка. Мы были не людьми, мы были партией груза, прибывшей на логистический узел. С одной стороны — сырые, напуганные новички, с другой — уже отсортированные группы, готовые к погрузке.

Всё происходило деловито, без лишних эмоций. Отработанный веками конвейер.

К нашей группе подошли покупатели. Важные, степенные мужчины в дорогих халатах и пышных тюрбанах. Их бороды, крашенные хной, лиловели на солнце неестественным, рыжим огнём. В руках перебирали чётки — щёлк, щёлк, щёлк — успокаивающий ритм торга.

Они ходили вдоль рядов, словно выбирали коней на ярмарке, медленно, с ленивой уверенностью надменных господ, которым некуда спешить. Щупали бицепсы — грубо, с нажимом, словно проверяли не живую плоть, а кусок сырого мяса; пальцы впивались, оставляя тупую, ноющую боль. Бесцеремонно раздвигали губы, воняя пряностями и потом, проверяя зубы — дёргали за челюсть, как у скотины, не заботясь, больно или нет. Хлопали по бёдрам — резко, с оттяжкой, так что мышцы непроизвольно дёргались; проверяли крепость ног, пинали под колено, заставляя терять равновесие и тут же выпрямляться обратно, под окрик.

Никакой брезгливости. Люди дела. Им было плевать на нашу душу, их интересовала только выгода, которую можно из нас выжать, пока мы живы.

Очередь дошла и до меня…

Глава 14

— Союн! — коротко бросил пожилой турок с маслянистыми, внимательными глазами.

С меня сдёрнули драный зипун, оставив по пояс голым. Солнце тут же лизнуло спину, но мне стало холодно. Осмотрщик обошёл меня кругом, ткнул пальцем в лопатку, затем сжал предплечье. Кивнул, цокнув языком. Моё тело, закалённое тренировками с Бугаем и работой в кузнице, всё ещё выглядело внушительно, несмотря на недели голодовки. Широкие плечи, жилистые руки — идеальный приводной механизм для весла.

— Бу — кадырга, — вынес он вердикт, даже не глядя мне в лицо.

(Этот — на галеру.)

Затем его взгляд упал на перевязанную ногу. Он нахмурился,