Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Видимо, татары шли широким бреднем. Как старательные хозяева во время сенокоса.

— Не просто набег это, — сказал я, скорее себе, чем Даниле. — Они степь чешут, как гребнем. Выгребают всё живое.

— Истинно так, — подтвердил сосед. — Сказывали мужики, которых вчера пригнали: чамбулы идут один за другим. Сотни всадников. Жгут хутора, скот угоняют, людей вяжут. Говорят, сам хан крымский велел казну полнить.

Экономика крови. Люди — живая валюта у варваров, которая ценится везде. И от этого понимания становилось душно.

— Куда нас ведут, как думаешь? — спросил я, хотя ответ уже стучал в висках набатом.

Данила пожал плечами.

— Куда-куда… В Гёзлев, вестимо. Али к морю, а там уже в Кафу. Там торг большой, там купцы заморские.

Кафа (Феодосия). Гёзлев (Евпатория).

Названия курортных территорий из будущего. Пляжи, чебуреки, тёплое море.

Здесь и сейчас эти слова звучали как приговор. «Врата ада» — так называли Кафу пленники. Крупнейший невольничий рынок Востока. Место, где человека превращают в вещь окончательно и бесповоротно. Причём вещь легкозаменяемая — это было очень важно понимать.

Память услужливо подкинула картинки из исторических книг: ряды полуголых людей на площади, сальные взгляды перекупщиков, ощупывающих мышцы и зубы, крики разлучаемых матерей и детей… И галеры. Самое страшное. Если попадешь на турецкую галеру гребцом — считай, умер. Просто агония растянется на пару лет. Прикованный к банке, под палящим солнцем, в собственных испражнениях, под ударами бича надсмотрщика. Жизнь, которая стоит дешевле весла.

По спине пробежал холодок, и это был не ночной ветер.

— Не боись, сынок, — вдруг проскрипел тот самый дедок, похожий на мумию, лежащий с другой стороны от меня. Он, кажется, не спал, слушал наш разговор. — Бог не выдаст.

— Свинья не съест? — мрачно отозвался я поговоркой.

— Не в том суть, — старик пожевал губами. — До моря еще дойти надо. Путь неблизкий, степь широкая. А коли будем выданы ворогам совсем… так тоже не беда. На том свете, сынок, татар нету. И цепей нету. Там воля.

Вот оно что. Старик не на спасение надеялся. Он смерти ждал как избавления. Логика железная: лучше сдохнуть в степи от ножа или голода, чем гнить на галерах. Оптимизм висельника.

Я не стал ему отвечать. Я не хотел умирать — хотел жить, черт возьми.

Я перевернулся на спину, глядя в бездонное черное небо, усыпанное звездами. Оно было таким же, как вчера, когда я лежал у костра свободным человеком и мечтал о доме. Равнодушная красота космоса.

Мысли, сделав круг, вернулись к главному.

Бугай.

Где он сейчас? Дойдёт ли до нашего гарнизона?

Если Бугай прорвался, если отразил атаку, если спасительный груз — порох с селитрой, свинец, драгоценные фальконеты с ядрами— доедет до острога, значит, всё это было не зря. Значит, моя глупая, позорная, грязная ситуация имеет смысл. Я купил время. Я заплатил собой и четверыми отважными бойцами за безопасность Тихоновского и ближайших хуторов. Сделка дерьмовая для меня лично, но выгодная для общего дела.

«Довези, Бугай, — мысленно взмолился я, сжимая кулаки за спиной. — Довези, ради всего святого. Не дай мне сдохнуть здесь просто так, занюханным дураком».

Грудь сдавило. Я почувствовал приятное тепло амулета на груди.

Белла.

Она не простит, если я сдамся. Она, дикая дочь степи, будет ждать до последнего. Она будет вглядываться в горизонт… до последнего дня.

Сон накатил внезапно, словно кто-то набросил на голову ватное, мелатониновое одеяло. Организм, истерзанный боем, ранами и переходом, просто выключил рубильник, требуя перезарядки. Без сновидений, без кошмаров. Просто темнота.

Последнее, что я помнил — это мысль: «Я ещё поторгуюсь, султан. Я ещё очень дорого себя продам».

* * *

Рассвет пришел не с пением птиц и не с ласковым лучом солнца. Он обрушился на нас ударом плети.

Я спал, провалившись в черное забытье, когда грубый пинок в бок вышиб из легких воздух вместе с остатками сна.

— Хап! Хап! Тур! — гортанный крик над ухом разорвал утреннюю тишину.

«Шевелись! Поднимайся!» — как я узнал позже.

Я открыл глаза. Надо мной нависал скуластый татарин, уже занесший короткую нагайку для второго удара. Медлить не рекомендовалось. Стиснув зубы так, что заныли желваки, я подобрал под себя ноги. Правая голень отозвалась вспышкой боли, горячей и злой, словно туда плеснули кипятка, но нога держала: кость и крупные сосуды, к счастью, задеты не были. Я оперся руками о землю, покрытую инеем, и рывком поднял себя в вертикальное положение.

Вокруг творилось то же самое. Караульные ходили вдоль периметра загона, не стесняясь в средствах. Тех, кто замешкался или не имел сил встать сразу, «бодрили» древками копий и ударами сапог. Били, не жалея сил — это явно доставляло им удовольствие. Стоны, глухие звуки ударов по живому телу, хриплая брань — утро в аду началось по расписанию.

Ко мне подошел еще один степняк. Этот выглядел старше, лицо изрезано морщинами, в ухе болталась медная серьга. Он не стал бить. Просто ткнул пальцем в мою перевязанную ногу и что-то буркнул. Видимо, я представлял собой ценный актив, требующий техобслуживания.

Он присел на корточки, резким движением задрал остатки моей штанины. Грязная тряпка, присохшая к ране, была сорвана без всякого пиетета. Я зашипел, втянув воздух сквозь сжатые зубы, когда корка крови оторвалась вместе с тканью. Мои глаза прослезились.

Татарин достал с пояса кожаную флягу, выдернул пробку. В нос ударил кислый запах то ли дешевого вина, то ли уксуса. Жидкость полилась на рану, вымывая грязь и заставляя меня сжать пальцы в кулаки до боли. Щипало немилосердно. Следом на ногу шлепнулась свежая, грубая тряпица, густо намазанная каким-то вонючим жиром (или мазью) с какой-то толчёной травой. Повязку он затянул туго, профессионально.

Никакого сострадания в его действиях не было. Чистая прагматика. Хромая лошадь в обозе — обуза, но хромой раб, если он крепок в плечах и молод, еще может принести прибыль. Меня готовили к эксплуатации, а не к лечению.

— Юр! Пошёл! — скомандовал он, тыча пальцем в сторону формирующейся колонны.

Нас начали выстраивать.

Вчерашняя вольница кончилась. Руки нам теперь вязали спереди — видимо, чтобы мы могли держать равновесие и не падать лишний раз на марше. Но вот шея… На шею каждому накинули петлю из сыромятной кожи. Длинная, прочная верёвка проходила от одного пленника к другому, а конец её был привязан к