Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

каравана. Но десятка два отделились от группы. То ли заметили наших коней в балке, то ли их командир был тёртым калачом и решил проверить подозрительную складку местности, чтобы не получить выстрел в спину.

Они свернули к нашей ложбине.

Соотношение сил стало получше. Хотя слово «лучше» здесь подходило так же, как определение «лёгкая» к зубной боли. Но это был шанс. Шанс забрать с собой побольше, а не просто сдохнуть под копытами.

— Приготовиться! — мой шёпот утонул в стуке копыт, который нарастал с каждой секундой. Земля под животом начала мелко дрожать.

Они приближались. Я видел их лица — плоские, обветренные, скуластые. Видел узоры на колчанах, грязь на конских бабках. Они шли беспечно, не ожидая здесь серьёзного отпора. Думали, может, отбившийся возчик спрятался.

Они начали спуск в ложбину. Кони скользили по осыпи, всадники натягивали поводья, чуть теряя строй.

— Пли! — гаркнул я, нажимая на спуск.

Пищали рявкнули почти слитно, единым громовым аккордом. Сухой треск выстрелов разорвал тишину степи. Облако едкого, сизого дыма мгновенно заволокло русло перед нами.

В этом белом тумане смешалось всё: испуганное ржание коней, человеческие вопли, глухие удары тел о землю.

Я, щурясь от пороховой гари, видел, как валятся из сёдел четверо. Наши пули, пущенные в упор, в эту сбившуюся кучу мяса и костей, нашли свои цели. Один татарин вылетел из седла, будто его пнули в грудь, другой повис на стремени, волочась за шарахающимся конём…

— Второй, пли! — заорал я.

Парни работали чётко. Наш второй залп ударил секундой позже, пока враги пытались развернуть коней в тесноте русла, сталкиваясь боками и мешая друг другу. Двое рухнули в пыль. Затем был и третий залп, который срубил наповал ещё двоих.

Дым немного рассеялся, и я увидел всадника, который, чудом уцелев под свинцовым дождём, прорвался через заслон. Он несся прямо на меня. Глаза его были бешеными, рот оскален в крике, кривая сабля занесена для удара.

Я выхватил из-за пояса пистоль. Вскинул руку. Дуло смотрело прямо в перекошенное лицо врага. Между нами было шагов пять.

Я нажал спуск. Колесцо с визгом провернулось, высекая искры.

Бах!

Отдача сурово ударила в запястье, едва не вывихнув кисть. Всадника словно кувалдой, невидимой и страшной, ударило в лоб. Его голова мотнулась назад, шапка слетела. Конь, потеряв управление, взвился на дыбы, едва не опрокинувшись на спину. Тело татарина мешком сползло по крупу.

Их было по-прежнему много.

Ещё стрелять было некогда — дистанция стремительно сократилась до длины клинка. Быстрее, чем мы рассчитывали. И импровизированное заграждение из терновника уже не спасало.

— К бою! — выдохнул я, вырывая саблю из ножен. Сталь звякнула хищно, воинственно.

Глава 11

Началась рубка.

Не та, что показывают в кино, с красивыми фехтовальными па и благородными выпадами. Нет. Это была грязная, мокрая, хрипящая работа мясников. Здесь били чем попало — клинком, эфесом, коленом, лбами., зубами.

Я увернулся от удара сверху, перекатился по острым камням, сдирая кожу. Использовал каждый выступ русла, каждый чертов куст тёрна как укрытие. Кто-то налетел на меня сбоку — я рубанул наотмашь, не глядя, чувствуя, как сталь вгрызается во что-то податливое. Брызнуло горячим в лицо.

Кровь.

Своя? Чужая? Не разобрать.

Моя сабля стала красной по самую гарду. Рукав кафтана превратился в лохмотья. По руке текло что-то тёплое и липкое, но боли я не чувствовал — боевое возбуждение глушило всё, превращая тело в боевую машину, где есть только рефлексы: увидеть, уклониться, ударить. Убить. Выжить.

Михей стоял справа от меня, пытаясь перезаряжать свою пищаль с той крестьянской основательностью, с какой обычно вбивают клинья в колун. Я хотел крикнуть ему, чтобы пригнулся, но воздух в легких сгорел без остатка.

Свист. Сухой, резкий, как удар хлыста.

Михей дернулся. Стрела вошла ему в шею сбоку, прямо над ключицей, пробив мягкие ткани и, видимо, задев артерию. Он не вскрикнул. Просто глаза его удивленно расширились, пищаль выскользнула из ослабевших пальцев и звякнула о камни. Сразу же он повалился на бок молча, захлебываясь темной, пузырящейся кровью, которая толчками выплескивалась из раны.

Следом рухнул наш правый фланг.

Молодой боец Гришка возился с шомполом, надеясь ещё выстрелить из пищали. Он замешкался всего на долю секунды, но в ближнем бою время измеряется ударами сердца, и это сердце стало для него последним. Рослый степняк перемахнул через валун и с размаху опустил саблю на шапку парня.

Хруст. Противный, влажный звук ломающейся кости, перекрывший даже звон стали. Татарский клинок рассёк шапку и череп, Гришка рухнул сразу. Я увидел это краем глаза, отбиваясь от наседающего на меня противника, и почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Словно лопнула струна, державшая эту безнадежную оборону.

Нас оставалось трое. Потом двое.

Третий мой боец, Пётр, прикрывавший спину, вдруг согнулся. Две стрелы торчали из него оперением наружу — одна в груди, другая чуть ниже, в животе. Он еще пытался устоять, цепляясь свободной рукой за воздух, другой сжимая саблю, но ноги отказали. Он медленно, почти аккуратно осел на землю, прислонившись спиной к шершавому боку валуна. Голова его свесилась на грудь, и он затих, будто просто решил присесть перекурить посреди этой бойни.

Последний… Четвертый, Андрей, дрался как чёрт. Он вертелся волчком, рубил направо и налево, не подпуская к себе врагов, но их было слишком много. Двое татар, улучив момент, прыгнули на него с разных сторон, сбили с ног, стащили с камня. Его шапка слетела. Сверкнул нож.

Крик Андрея, полный животного ужаса и ярости, оборвался бульканьем, когда лезвие прошлось по горлу.

Но на этом всё не кончилось. Один из степняков, оскалившись, снова замахнулся саблей и коротким рубящим ударом отсёк голову. Он тут же нагнулся, схватил голову за волосы и вскинул её высоко над собой. Глаза его горели безумным пламенем, из его груди вырвался хриплый, торжествующий рык — дикий, хищный, звериный.

«Варвары сраные», — подумал я, понимая, что остался один против таких вот дикарей.

Вокруг валялись тела — мои парни вперемешку с порубленными степняками. Воздух в ложбине сгустился, став вязким от запаха свежей крови, сгоревшего пороха и кислого конского пота. Было жарко, но меня бил озноб.

Я стоял в центре каменистого пятачка. Сабля в правой руке, нож в левой. Рукав изодран, по плечу текла кровь, но я этого почти не замечал.

Кольцо всадников и пеших вражин сжалось.

Они больше не атаковали лавой. Они кружили, неторопливо, смакуя момент, как стая волков, загнавшая лося.