Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Тихон Петрович. Мертвый. Лежит на земле, раскинув руки, а в кулаке намертво зажат окровавленный пернач. Смотрит в небо стеклянным взглядом, и в выражении лица его — укор.

Смеющийся мальчонка на дороге. Жует сухарь, размазывая грязь по щекам, и щурится от солнца.

Рэй Донован, одной рукой пьющий виски из «тумблера», а другой наставляющий ствол в мою сторону.

И — самое первое воспоминание. То поле. Битва, которой я не видел, но в которой «родился». Мародёр с обломком хозяйственного тесака, склонившийся надо мной. Грязь, вкус крови во рту, запах смерти.

Злой смешок булькнул где-то в груди, отдавшись болью в ребрах.

Забавно. Круг замкнулся. Или спираль сделала очередной виток вниз, в преисподнюю? Моя новая жизнь началась с того, что я валялся мордой в грязи. Среди трупов.

И вот снова приехали.

Я — мордой в потную грязную спину врага, связанный как баран, которого везут на Курбан-байрам. Живой труп. Семён-попаданец, есаул, спаситель острога и потерявшихся женских душ… Кусок мяса на татарском седле.

Я не сдержался и застонал. Хрипло, жалко.

Реакция последовала мгновенно. Очередной удар рукояткой плети по голове выбил практически все остатки сознания, как пробку из бутылки.

Тьма навалилась разом. Мягкая. Плотная. Уютная.

Тело обмякло, повисая на веревках. Мышцы расслабились, отпуская боль. Хорошо. Пусть везут.

В угасающем мозгу, на самой кромке небытия, билась одна-единственная мысль. Четкая, холодная, практичная.

Я дорог.

Я слишком дорого стою, чтобы просто сгинуть в степи. Бугай дойдет. Он пригонит обоз, выгрузит наши припасы, пристроит временно в остроге и груз Лизы, для безопасности, одновременно поднимая на уши всех наших. Он перевернет степь. Белла перегрызет глотки, но найдет след.

Елизавета, фон Визин, узнав, поднимут свои связи.

Мои люди меня не бросят.

Я — ценный актив.

Я уцепился за эту мысль, как утопающий хватается за скользкое, мокрое бревно посреди шторма. Пока меня ищут — я жив.

Сознание окончательно погасло.

* * *

Первым, ещё до того, как открылись глаза, пришло понимание холода. Это был не тот бодрящий утренний морозец, что заставляет кровь бежать быстрее, а стылая, пробирающая до костей сырость степной ночи. Она вползала под изодранный зипун, касалась кожи липкими пальцами, напоминая, что тепло осталось в другой жизни. От земли несло прелой травой и мочой, а где-то вдалеке, на границе слышимости, уютно и недосягаемо потрескивал костёр.

Я лежал на боку, скрючившись, как эмбрион-переросток. Попытался пошевелить руками — и тут же уткнулся в жесткую реальность. Кисти заведены за спину и стянуты. Но не намертво к туловищу. Ноги, к счастью, оставили свободными, только вот толку от этого было чуть. Правая голень пульсировала тупой, горячей болью, словно туда загнали раскалённый гвоздь. Однако, стрела, очевидно, отсутствовала. Повязка, наложенная кем-то наспех, промокла и задубела. Бежать с таким ранением — верный способ сдохнуть через метров пятьдесят.

С трудом разлепив веки, я уставился в темноту, постепенно начиная различать объекты в поле видимости.

Мир вокруг напоминал полотно безумного художника, решившего изобразить адский лепрозорий. Тела. Десятки тел. Люди лежали вповалку, плотно, согревая друг друга своими боками, как стадо овец в загоне. Дыхание спящих сливалось в единый гул, прерываемый то хриплым стоном, то бормотанием, в котором мешались молитвы и проклятия. Кто-то храпел тем надрывным, нездоровым сном, который приходит лишь к смертельно измотанным людям.

Надо было сесть.

Эта простая мысль показалась моему организму чудовищной наглостью. Стоило лишь напрячь пресс, как мышцы отозвались воплем. Каждая связка, каждое сухожилие ныли, напоминая о том, как меня волокли по камням и вязали арканами, как лупили плетью Я стиснул зубы так, что в челюсти хрустнуло, и рывком, перекатившись через бедро здоровой ноги, принял сидячее положение. Голова закружилась, перед глазами поплыли цветные круги, но я удержался.

Осмотрелся.

Верёвки от всех нас тянулись к вбитым в землю кольям. Словно собак на цепь посадили.

И мы были именно там, где я и предполагал. В загоне. Жиденькая на вид ограда из кривых жердей, усиленная натянутыми между ними… эмм… арканами вроде. Конструкция хлипкая, любой здоровый мужик плечом вынесет, но психологически давящая. Да и не убежишь далеко. За хрупким периметром во тьме маячили силуэты. Конные. Они сидели в сёдлах неподвижно, как изваяния, и только редкое фырканье лошадей выдавало в них живых существ. Караул бдил.

Рядом завозилась бесформенная куча тряпья. От неё отделилась лохматая голова. Мужик средних лет, повернувшись ко мне, приподнялся на локте. В скудном свете звёзд его лицо казалось маской из синяков и запёкшейся крови, борода слиплась бурыми сосульками. Он смотрел на меня из-под опухших, налитых чернотой век с какой-то странной смесью жалости и настороженности.

— Братец… — кое-как выдавил я из пересохшего горла; язык казался шершавым наждаком. — Где мы? Что случилось?

Реакция соседа была мгновенной. Он дёрнулся, словно его ударили, и приложил грязный палец к разбитым в мясо губам.

— Тише ты, дурень! — шикнул он едва слышно. — Жить надоело? За разговоры плети дают. Сразу, без разбору. А могут и того хуже — калёным железом приласкать. Татары шума не любят.

Мы замерли, глядя друг на друга. Огрызки человеческих судеб, выброшенных на обочину истории. Говорили мы теперь одними губами, как заговорщики в подземелье, внимательно прислушиваясь к скрипу сёдел за оградой.

— Кто такие? — одними губами спросил я.

— Полоняники мы. С хуторов, что под Ельцом. Кого в поле взяли, кого с дозора, кого с хаты выволокли, — так же тихо ответил мужик, опасливо косясь на ближайшего всадника. — Тебя-то где сцапали? Видать, крепко мяли, раз одежа такая… справная была.

Одежда. Я глянул на свой зипун. Лохмотья.

С другой стороны от вбитого кола послышалось шуршание. Сухой, жилистый старик, похожий на мумифицированного святого, медленно повернул голову в нашу сторону. Глаза у него в темноте блестели лихорадочно, но разумно.

— Ясырь ты теперь, казак, — проскрипел он голосом, похожим на звук трения камня о камень. — Как и мы все. Товар живой.

Слово ударило под дых сильнее, чем копыто коня.

Ясырь…

Глава 12

Я слышал это слово днём, когда болтался, привязанный к седлу татарина. Тогда оно было просто звуком, частью враждебного фона. Теперь оно обрело вес, запах и форму. Я — не человек. Я — единица учёта. Потенциальная прибыль. Меня можно продать, обменять на оружие, загнать на галеры или просто прирезать, если я стану обузой.

Внутри поднялась горячая, мутная волна. Смесь бессильной ярости, отчаяния