Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Пять или шесть человек в одной связке на одного конного. Живая цепь с дистанцией между пленными метра полтора.

Я скосил глаза. Прямо передо мной стоял Данила. Лицо его было серым, губы потрескались, но в глазах еще теплилась жизнь. Это была маленькая, крохотная удача посреди океана дерьма — чувствовать рядом локоть того, кто тебя знает, кто не чужой. Пусть и «не чужой» всего несколько часов.

Сам я был замыкающим в нашей связке.

В животе заурчало, требовательно и жалко. Организм, несмотря на стресс, требовал топлива.

Татары завтракали прямо в седлах. Они доставали из седельных сумок полоски сушеного мяса, жесткого, как подошва, и меланхолично жевали, запивая чем-то белым из бурдюков. Запах сушёной конины и кислого кумыса поплыл над степью, дразня ноздри.

Мы стояли и глотали пыль пополам с вязкой слюной. Ни крошки хлеба, ни капли воды для «ясыря» предусмотрено не было. Кормить нас, видимо, собирались только тогда, когда мы докажем, что способны пройти дневной переход. Или не собирались вовсе.

— Хайда! — пронеслось над колонной.

Кони тронулись. Петли натянулись, впиваясь в горло.

Мы пошли.

Сначала шаг был ровным, но всадники почти сразу перешли на ту особенную, спорую иноходь степных лошадей, которая для пешего человека — сущая мука. Приходилось почти бежать, сбивая дыхание. Сыромятная петля на шее работала безотказно: стоило чуть замедлиться, как она дергала, пережимая гортань и заставляя хрипеть.

Солнце поднималось выше, заливая мир безжалостным светом.

Я смотрел на степь под ногами. Еще недавно, сидя на облучке телеги, я любовался этими просторами, вдыхал полынный дух и чувствовал себя хозяином жизни. Сейчас этот пейзаж вызывал ненависть.

Степь изменилась. Она больше не была домом. Она стала тюрьмой. Идеальной тюрьмой, где не нужны решетки и кандалы. Куда ты побежишь? Впереди — сотни верст пустоты, позади — то же самое. И везде — они. Быстрые, сытые, на конях. Пешему здесь не уйти. Тем более — с раненой ногой. Горизонт давил своей бесконечностью, равнодушно взирая на нашу цепочку, похожую на вереницу муравьев, которых тащит на ниточке злой ребенок.

К полудню жара стала невыносимой. Пот заливал глаза, разъедая кожу, рана на ноге пульсировала в такт сердцу. Силы уходили. Сказывалась потеря крови и бессонная ночь.

Я споткнулся. Сапог зацепился за край сусликовой норы.

Равновесие изменило мне. Я взмахнул связанными руками, пытаясь удержаться, но земля неумолимо рванулась навстречу. Жёстко приземлился на четвереньки, прямо на колени и локти.

Всадник не остановился.

Изнурённого Данилу дёрнуло за шею в мою сторону.

Верёвка на шее натянулась струной. Меня дёрнуло вперёд, протащив несколько шагов на коленях по жёсткой, как наждак, земле. Сухой прошлогодний ковыль резал кожу ног, мелкие камни впивались в ладони, пыль дорожная пыль оседала во рту. Я пытался сгруппироваться, чтобы хоть как-то дышать, но петля душила, перекрывая кислород.

Мир сузился до предсмертных пятен перед глазами.

«Вот и всё, есаул?» — подумал я, и сердце сжалось…

Глава 13

— Тпру! — наконец услышал я раздраженный окрик.

Давление на горло ослабло. Конвойный остановился, обернувшись в седле. Он смотрел на меня сверху вниз с выражением скуки и легкого презрения. В его взгляде читалось: «Ну что, падаль, сдох уже или встанешь?»

Я стоял на четвереньках в пыли, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Легкие горели огнем. Хотелось просто закрыть глаза и остаться здесь. Пусть прирежут. Пусть все это кончится.

Но где-то внутри, в самом темном углу подсознания, проснулась злость. Холодная, змеиная злость.

Хрен вам.

Не дождётесь.

Я упёрся локтями в землю. Тут ко мне сделал шаг и наклонился обессиленный Данила. Связанными руками я ухватился за его протянутую руку, ослабляя петлю на шее. Подтянул здоровую ногу. Затем больную.

Встать. Просто встать.

Это было самое сложное физическое усилие в моей новой жизни. Мышцы дрожали, отказываясь повиноваться, колени подгибались, но я выпрямился. Пошатнулся, сплёвывая набившуюся в рот пыль. Благодарно кивнул товарищу по несчастью.

Татарин хмыкнул, отвернулся и тронул поводья. Рывок. Мы снова пошли.

Через час упал замыкающий мужик из соседней связки. Рослый, плечистый детина, видимо, кузнец или пахарь. Он просто рухнул лицом вниз, как подрубленный дуб. Его потащило, метров десять или пятнадцать. Впереди идущий был слишком хлипкий и обессиленный, чтобы попытаться поднять здоровяка — он себя-то еле передвигал на ногах, согнувшийся от натяжения.

Конвоир, ехавший во главе их пятерки, лениво притормозил. Спешился. Подошел к телу, пнул его носком сапога. Тело не отозвалось вообще никак.

Инфаркт?

Степняк достал нож. Я думал, он перережет горло, чтобы на всякий случай, но ошибся. Он просто полоснул по веревке у самой шеи пленника, освобождая свою сбрую. Вскочил в седло и, гикнув, погнал дальше.

Неподвижное тело осталось лежать посреди бескрайней равнины, превращаясь в точку за нашими спинами. Лишний балласт сброшен. Корм сэкономлен.

Я шел, механически переставляя ноги, и в голове моей, отупевшей от жары и обезвоживания, вдруг с кристальной ясностью сложилась картина.

Они не давали нам воды не потому, что ее было мало. И не из садистского удовольствия, хотя и этого у них хватало.

Это была технология.

Обезвоженный человек слаб. У него нет воли. Его мысли сжимаются до размера одной капли влаги. Он не смотрит по сторонам, не ищет оружия, не сговаривается с соседом о побеге. Он не опасен. Он — скот, который думает только о водопое.

Они ломали нас. Перековывали. Выбивали из нас личность, гордость, память, оставляя голый, животный инстинкт. Иди, и, может быть, вечером тебе дадут попить с барского плеча. Упадешь — умрешь.

Идеальное распределение ресурсов. Жестокое, эффективное, безотказное.

Я покосился на Данилу.

Он держался из последних сил. Его лицо представляло собой серую, потрескавшуюся гримасу с опухшими, потемневшими глазами. Губы, разбитые в кровь, покрылись коркой спёкшейся грязи. Борода — в засохшей крови. Он дышал с присвистом, широко открывая рот, но продолжал переставлять ноги.

Данила обернулся, наши взгляды встретились.

В его глазах я не увидел страха. Там была та самая упрямая, мужицкая злость, на которой веками держалась эта земля.

«Держись, есаул», — читалось в его взгляде.

«Держусь, брат. И ты не падай. Назло им не падай».

Вечер пришел как избавление. Солнце, наконец, коснулось горизонта, окрашивая степь в багровые тона. Колонна остановилась.

Нас снова согнали в кучу. Как овец.

Перед каждым прошёл водонос с большим кожаным бурдюком.

Нам полагалось по три глотка. Ровно три. За ослушание — мощный удар нагайкой.