Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Какого чёрта⁈

Я — Семён! Я — есаул Тихоновского острога! Я на короткой ноге с князем Голицыным, я решал вопросы и жал руку боярину Шереметеву! Я торговался с лучшими купцами Москвы, я спал с Елизаветой Строгановой, одной из самых влиятельных женщин столицы! Я командовал десятками вооружённых людей в разных битвах, чёрт побери! Я громил турецкие обозы!

А теперь я сижу в грязи, связанный, как баран перед закланием, и боюсь пикнуть, чтобы не получить плетью по хребту.

Хотелось заорать. Встать, рвануть веревки, броситься на ограду, пусть пристрелят, пусть зарубят — только не это унизительное ожидание своей участи в скотском загоне. Кровь стучала в висках набатом.

Стоп.

Замереть.

Паника — это смерть. Эмоции сейчас — роскошь, которую я не могу себе позволить. Если я поддамся истерике, меня просто забьют до смерти палками и нагайками, как бешеную собаку, чтобы не портил товарный вид остальным.

Я закрыл глаза и сделал вдох. Медленный. Глубокий. Сквозь боль в рёбрах.

Один…

Я вспомнил тренировки по айкидо в той, другой жизни. Зал, татами, наставления сенсея. Контроль дыхания.

Два…

Воздух наполнил лёгкие, вытесняя панический туман.

Три…

Сердце замедлило бешеный ритм.

Четыре…

Я открыл глаза. Мир не изменился. Та же грязь, те же стоны, те же мрачные силуэты охраны. Но изменился я. Ярость ушла вглубь, свернулась там холодной пружиной. Голова прояснилась.

Я жив. У меня есть руки, пусть и связанные. У меня есть голова, которая всё ещё способна варить, а не только принимать удары плетью. Я вижу, я слышу, я анализирую.

Пока я способен думать, я не скот. Я — диверсант в тылу врага. Временно ограниченный в возможностях, но крайне опасный.

— Ясырь, говоришь, дед? — прошептал я, и губы мои тронула злая усмешка. — Ну, посмотрим ещё, кто кого продаст.

Старик глянул на меня удивлённо, но промолчал. А я начал изучать периметр, отмечая смены караула и пытаясь найти слабые места в вязке узлов.

* * *

— Данилой меня зовут, — шепот мужика рядом со мной был едва слышен, словно шорох сухой листвы по камню. — В дозоре мы были вчетвером.

Он говорил скупо, с трудом ворочая распухшим языком, глотая окончания слов. Видно было, что каждое движение челюстью даётся ему с трудом — видимо, приложили чем-то увесистым по скуле, когда вязали. Но я слушал внимательно, ловя каждый звук. Информация — это единственное оружие, которое у меня осталось.

— Сглупили мы, брат, — выдохнул Данила. — Ох, как сглупили… Жара стояла, кони притомились. Решили к воде спуститься, напоить животину. А они, ироды, там в камышах сидели. Ждали.

Он замолчал, сглотнув вязкую слюну. В его голосе не было ни жалобы, ни злости, только какая-то опустошённая, сухая констатация факта. Так говорят о сгоревшей хате, когда угли уже остыли и плакать поздно.

— Сеньку с Мыколой сразу положили, — продолжил он после паузы. — Из луков, в упор. Они и за сабли взяться не успели. А Пахом… Пахом старшим был. Как увидел, что дело дрянь, крикнул мне: «Уходи!», а сам коня намёт пустил, хотел прорваться.

Я представил эту картину. Жаркий полдень, щебетание птиц, плеск воды — и вдруг свист стрел, рвущий тишину.

— Не ушёл? — спросил я, хотя ответ был очевиден.

— Куда там, — Данила криво усмехнулся, и на губе у него лопнула корка, выступила темная бусина крови. — Стрела его догнала. В спину, под лопатку. Он еще полз шагов двадцать, землю грёб… А потом лёг и не встал. А меня… меня живьем взяли. Петлёй за шею сдёрнули, окаянные. Как куль с мукой.

Его рассказ, простой и страшный в своей обыденности, эхом отозвался во мне. Трое его людей. Четверо моих добровольцев в той проклятой ложбине. Доблестные мёртвые бойцы, которых даже похоронить некому, останутся кормить воронье и степных лисиц. Смерть в степи одинакова для всех.

— А ты сам-то откуда будешь, казак? — Данила покосился на меня здоровым глазом. — По говору вроде нашенский, а зипун на тебе… то есть то, что от него осталось… сукно богатое. Не простого десятка птица?

Я помолчал секунду, раздумывая, стоит ли открываться. Но какой смысл таиться в яме с дерьмом? Здесь мы все равны перед кнутом.

— Семён я, — ответил тихо. — Есаул из Тихоновского острога.

В темноте было заметно, как расширились глаза соседа. Он даже приподнялся немного, забыв про боль, и вгляделся в мое лицо, силясь разглядеть черты сквозь грязь и кровоподтеки.

— Тихоновский? — переспросил он с придыханием. — Это тот самый, что недалеко от Волчьей Балки? Это ты тот есаул, про которого молва ходит? Который и от поносной хвори всех спас и осаду турок несколько месяцев назад побил хитростью, огнём да острыми железяками в траве?

Слава, оказывается, бежит впереди паровоза, даже если паровоз еще не изобрели. Слухи в степи разносятся быстрее ветра. Приятно? Пожалуй. Только сейчас эта слава грела не больше, чем дырявый кафтан в мороз.

— Побил, — прохрипел я, чувствуя, как горечь подступает к горлу. — Побил, Данила. А теперь вот сам побитый лежу, как пёс шелудивый. Довоевался, братец.

Данила опустился на солому, прилёг. Помолчал немного, переваривая услышанное.

— Чудны дела на свете, — пробормотал он. — Значит, правду бают. А я-то думал, брешут люди про есаула, что из ничего войско создал. А оно вон как… Выходит, доля у нас одна теперь, есаул. Только тебе она горше.

— Это почему же? — удивился я.

— А потому, — Данила сплюнул кровь в сторону. — Я-то человек маленький, по земле ходил. Мне падать невысоко было. А ты с высоты рухнул. Тебе больнее. Вчера ты барин почти, атаманам ровня, а сегодня — ясырь, кусок мяса, что на веревке тащат. Обидно это. Душа горит.

Он был прав, черт возьми. Простой мужик, а зрил в самый корень. Мое эго, раздутое московскими успехами и победами, сейчас корчилось в муках, раздавленное татарским сапогом. Но я не стал спорить.

Я приподнял голову, стараясь охватить взглядом весь загон. Глаза уже окончательно привыкли к темноте, и я мог различить масштабы нашего бедствия.

Это был не случайный налет. Не мелкая шайка, решившая пощипать окраины.

Вокруг нас, вповалку, лежали десятки человек. Казаки, селяне в домотканых рубахах, подростки. В дальнем углу, сбившись в кучу, сидели бабы — человек пять, не меньше. Тихие,