Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Я видел их лица — детально, чётко, словно через стекло с большим увеличением. Скуластые, темные от степного ветра и жёсткого солнца рожи. Узкие глаза блестели азартом и предвкушением. Они не спешили добивать. Я был для них как беспомощная добыча, игрушка.

Один из них что-то гортанно крикнул.

Стрела ударила меня в правую голень. Кость уцелела, но боль прошила ногу от пятки до паха раскалённым прутом. Я зарычал, колено подогнулось, но я устоял, перенеся вес на левую ногу.

Следом плеть хлёстко впилась в левое бедро.

Они били по ногам. Намеренно. И злорадно смеялись. Им не нужен был труп, им нужно было тело, которое не сможет бежать.

— Гниды! — выдохнул я, сплевывая кровь на камни. — Ну, идите сюда! Кто первый⁈

В воздухе свистнуло.

Аркан.

Тонкая волосяная петля летела мне на плечи. Рефлексы, вбитые тренировками с Бугаем и десятками стычек, сработали быстрее мысли. Я взмахнул саблей, перерубая верёвку на лету. Обрубок бессильно упал в пыль.

Второй аркан я сбросил резким движением плеча, уклонившись в сторону.

Но их было слишком много на меня одного. Да и я — не Джон Уик. Они работали слаженно, как загонщики. Третья петля захлестнула шею. Рывок был таким, что у меня хрустнула шея. Дыхание перекрыло. Меня рванули назад, травмированные ноги не удержали, и я повалился на спину, хрипя и скребя пальцами по каменистому дну оврага.

Сабля вылетела из руки, звякнув о камень.

Я вцепился левой рукой, в которой еще был зажат нож, в веревку на шее, пытаясь ослабить удавку. В глазах темнело, красные круги плыли перед взором.

Четвертый аркан поймал мое правое запястье. Всадник дал шпоры коню, и мою руку дернуло так, что плечо едва не вылетело из сустава. Я завыл от боли, но продолжал полосовать ножом воздух, пытаясь дотянуться до веревки. Лезвие перепилило волосяной жгут — рука освободилась.

Но это был конец.

Пятый, шестой… Веревки опутывали меня, как паутина муху. Петля захлестнула обе ноги, еще одна впилась в левое предплечье. Меня растянули, как лягушку на лабораторном столе. Кони пятились, натягивая арканы.

Меня потащило по камням. Острые выступы драли спину, одежду, кожу. Мир превратился в калейдоскоп боли, пыли и неба.

Я еще пытался сопротивляться — дергался, рычал, извивался ужом, пытаясь дотянуться зубами хоть до чего-нибудь, но силы были неравны. Веревки впились в мясо, обездвиживая надёжнее любых кандалов.

Через минуту всё кончилось. Я лежал на спине, распятый арканами, глядя в равнодушное, безоблачное небо. Оно было таким чистым, таким спокойным, что это казалось издевательством.

Надо мной нависла тень.

В поле зрения появилось лицо. Бородатое, широкое, обрамленное кожаным шлемом с проржавевшей бармицей. В ухе татарина покачивалась золотая серьга. Он смотрел на меня сверху вниз без злобы, без ненависти. Так смотрят на удачный товар. Он цокнул языком, разглядывая меня, как барышник рассматривает зубы жеребца на ярмарке.

— Яхши, — буркнул он.

Его рука поднялась. Я увидел короткую плеть с толстой, окованной металлом рукоятью.

Удар пришелся точно в висок.

Не было боли. Просто мир мгновенно взорвался снопом ослепительно-белых искр, а потом схлопнулся в чёрную точку. Звуки исчезли.

Последним, что я почувствовал, прежде чем провалиться в небытие, был костяной амулет под рубахой. Он словно давил на грудь, теплый, почти горячий.

Белла…

Темнота накрыла меня мягким, плотным одеялом.

* * *

Сознание возвращалось урывками, накатывало мутными, душными волнами, словно кто-то крутил ручку настройки на старом, еще советском радиоприемнике. Шипение, треск помех, мгновение чистого звука — и снова провал в чёрную яму.

Сначала пришла боль. Она не имела центра. Она была везде. Казалось, меня пропустили через мясорубку, а потом наспех собрали, забыв половину деталей. Но громче всего визжала правая голень. Там, куда попала стрела, теперь пульсировал раскаленный свинцовый шар. Каждый шаг коня отдавался в ноге вспышкой, от которой хотелось выть, но горло перехватило сухим спазмом.

Меня мотало из стороны в сторону, как мешок с отрубями. Лицо периодически утыкалось во что-то жёсткое, шершавое, пахнущее застарелым потом и степной пылью. Спина всадника. Я был притянут к нему, сидя позади, привязан так хитро и плотно, что не шелохнуться. Руки заведены за спину, и грубая волосяная веревка впилась в запястья, кажется, до самой кости. Крови я не чувствовал — кисти давно онемели.

Нос уловил новый запах, перебивший даже вонь немытого тела впереди сидящего. Кислая, резкая вонь. Рвота. Моя собственная. Весь перед зипуна был заляпан ею. Видимо, организм, не выдержав болевого шока и тряски, вывернуло наизнанку, пока я болтался в беспамятстве. Унизительно. Но, с другой стороны, живой организм блюет, мертвый — нет. Значит, еще поскрипим.

Мир вокруг гудел. Это не был ветер. Это были голоса. Десятки глоток, переговаривающихся на гортанном, лающем наречии. Тюркская речь. Я не понимал смысла фраз, но отдельные слова вылетали из общего гула, как искры из костра, и больно жалили сознание.

«Ясырь».

«Урус».

«Бакшиш».

Знакомые словечки. Старики в остроге Тихоновском часто их поминали.

Добыча… вроде.

Русский.

Подарок. Или взятка.

Сейчас я был и тем, и другим, и третьим. Валюта. Ходячий (точнее, висячий) капитал.

Я попытался приподнять голову. Шея хрустнула, словно заржавевший шарнир. Глаза с трудом разлепились, выхватывая кусок пыльного неба и крупы лошадиных задниц, идущих рядом.

В ту же секунду затылок обожгло. Короткий, хлёсткий удар плетью.

Искры из глаз посыпались такие, что на миг стало светло, как днем. Боль прошила череп до самых зубов.

— Тыныч! — рявкнул кто-то сзади, совсем рядом.

Голос был равнодушным, хозяйским. Так прикрикивают на шелудивого пса, который возится не вовремя. «Не дёргайся». Это слово я знал. Урок усвоен.

Голова безвольно упала обратно на потную спину моего «извозчика». Сил держать её не осталось. Гул в ушах усилился, превращаясь в набат. Тело стало ватным, чужим, словно налитым свинцом. Я снова начал проваливаться, но на этот раз не в черноту, а в какую-то серую, вязкую хмарь. Полузабытье.

Картинки поплыли перед глазами. Яркие, дерганые, как в плохом кино.

Вот широкая, надежная спина Бугая, удаляющаяся к лесу. Пыль из-под копыт его мерина. Он даже не оглянулся. Правильно сделал.

Вот Белла. Её глаза — два черных омута. Она смеется, запрокинув голову, и монисто на её шее звенит серебром.

Тут же, без перехода — Елизавета. Полумрак московской горницы, запах пчелиного воска свечей и дорогих духов. Она протягивает мне кубок с вином, и пальцы её унизаны перстнями. Холодные пальцы. Горячее вино.

Захар. Стоит, прилаживая к культе свой жуткий крюк, и ухмыляется: