Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

помогали, и мы были единственной силой, толкающей эту махину сквозь воду. Разогнуться, встать, размять затёкшие ноги? Забудь. Ты — деталь механизма. Шестерёнка не выходит на перекур.

А ещё ведь приходилось в туалет ходить под себя… Вы находите «Человеческую многоножку» мерзкой? Это просто потому, что вам не доводилось бывать в круизном турне на средневековой турецкой галере. Всё, что могло течь, стекало вниз, под ноги, в палубную жижу, или впитывалось в доски. А что не могло течь, то есть, кал, энергично размазывалось под жепой.

Сначала меня выворачивало наизнанку от одной мысли об этом. И это не фигура речи. От сладковато-гнилостного, удушающего смрада, стоящего в трюме плотной стеной. Смрада гниющих тел, испражнений, тухлой воды и застарелого пота.

Но человек — тварь, ко всему привыкающая. На третий день нос отключился. Запах перестал существовать как раздражитель, став просто фоном, как скрип уключин или звон цепей.

Иногда вдоль ряда проходили с вёдрами и окатывали палубу водой. Грязь и нечистоты частью смывались в шпигаты, частью размазывались ровнее. Этого хватало, чтобы мы не захлебнулись в собственном дерьме, но назвать это уборкой язык не поворачивался.

Болезни здесь были не трагедией, а статистикой. Если сосед начинал кашлять кровью или покрывался язвами — на него просто переставали обращать внимание. Умрет — выкинут. Место опустеет до следующего порта. Там посадят нового.

Чтобы не сойти с ума от монотонности и боли, я придумал игру.

«Ещё пятьдесят», — говорил я себе, стискивая зубы.

Я представлял, что я в зале. На очень, очень плохой, затянувшейся круговой тренировке. Это не рабство. Это кроссфит, мать его. Хардкорный режим.

— Раз. Два. Три… — считал я про себя каждый рывок весла.

Досчитаю до пятидесяти — будет «отдых». А «отдыхом» я называл смену хвата на пару миллиметров или чуть другой наклон корпуса. Самообман, конечно, но мозгу нужно было хоть за что-то цепляться.

— … Сорок девять. Пятьдесят. Сет закончен. Следующий подход.

Я диссоциировал. Это не я, Семён, сижу здесь в цепях. Семён — внутри, в безопасности, в броне из цинизма и планов мести. А это тело — просто биоробот, выполняющий программу. Пусть болит. Пусть ноет. Главное — считать.

Сорок восемь… Сорок девять…

На правой ладони, прямо у основания безымянного пальца, уже час зрела проблема. Огромная, налитая мутной лимфой водяная мозоль. Я чувствовал, как кожа там натянулась до предела, каждое касание шершавого дерева отзывалось острой, жгучей болью. Но перехватить весло иначе было нельзя — хват должен быть жёстким.

Очередной гребок. Мы налегли на валёк втроём, синхронно откидываясь назад.

Весло сопротивлялось толще воды, натяжение достигло пика.

И тут пузырь лопнул.

Кожа разошлась влажным, мерзким звуком, который я скорее почувствовал, чем услышал. Горячая жидкость брызнула на рукоять, которая мгновенно стала склизкой, как намыленная.

Пальцы соскользнули.

Правая рука ушла вниз, потеряв опору. Тело по инерции, лишённое упора, мотнуло в сторону. Весло, освобождённое от моего усилия, дёрнулось, вильнуло лопастью в воде, зацепив волну не под тем углом.

Удар.

Рукоять с глухим стуком врезалась в спину впереди сидящего гребца. Тот охнул. Ритм сбился. Вся наша тройка рассыпалась, весло заклинило на долю секунды, создавая хаос в стройном ряду.

— Чёрт! — выдохнул Данила, пытаясь перехватить управление взбесившимся бревном.

Но было поздно.

Надсмотрщик даже не обернулся. Он не стал выяснять причины, не стал проверять, что случилось. Его уши уловили сбой ритма — грех, который здесь не прощался.

Свист воздуха над головой был коротким и злым.

Хрясь!

Тростина ужалила мою спину, точно ядовитая змея. Удар пришёлся наискось, от левого плеча к правой лопатке. Кожа вспоролась мгновенно, словно кто-то с треском разодрал ветхую рубаху. Ощущение было такое, будто к голой спине на миг прижали раскалённый железный прут.

Воздух застрял в горле. Глаза полезли из орбит от болевого шока. Я дёрнулся, выгибаясь дугой, и закусил губу с такой силой, что во рту стало солоно от крови.

Молчать.

Только не орать.

Крик здесь — это музыка для них. Крик — это признание своей ничтожности. И повод ударить ещё раз, чтобы «успокоить». Я проглотил вопль вместе с воздухом, чувствуя, как по спине поползла горячая, липкая струйка.

Помощник аги, тот самый, что стоял на помосте, лениво подошёл к нашему борту. Он посмотрел на меня сверху вниз, глаза его были пустыми, как у снулой рыбы. Увидел мою окровавленную ладонь, с которой капала сукровица пополам к кровью. Понял всё сразу.

Он не сказал ни слова. Просто нагнулся, поднял стоявшее рядом наполненное ведро.

Плеск.

Ведро холодной, предельно солёной морской воды обрушилось мне на спину и на правую руку.

Если удар тростиной был раскалённым железом, то это был взрыв. Соль, попавшая на открытое мясо рассечённой спины и содранной ладони, выжгла нервные окончания. В глазах вспыхнуло белое, ослепительное сияние. Мир исчез, схлопнулся в одну точку невыносимой, звенящей муки. Меня затрясло крупной дрожью, зубы лязгнули.

— Заживёт, ясырь, — равнодушно бросил надсмотрщик, отворачиваясь и поправляя кушак. — Греби!

И в этом коротком «греби» было всё. Мой диагноз, моё лечение и смысл моего существования. Я не должен быть здоровым. Я должен быть функциональным.

Я вцепился в склизкую от крови и воды рукоять. Боль в руке и спине не давала мне думать ни о чём другом.

— И-и-и… раз! — прохрипел я.

Бум!

* * *

Семь дней.

Семь оборотов солнца, каждое из которых выжигало из нас остатки человеческого, превращая в тягловую скотину. Я вел свой счёт, делал зарубки в памяти, потому что больше делать их было негде.

Итог первой недели оказался, на удивление, в мою пользу.

Всего один удар.

Один-единственный раз трость надсмотрщика прошлась по моей спине — тот самый, когда рука соскользнула с мокрой рукояти. Иногда нас били и плетью, кстати; по-разному.

Для местного ада это был результат, достойный олимпийского чемпиона по выживанию. Статистика — вещь упрямая, и она говорила, что я чертовски везучий сукин сын. Или просто обучаемый.

Я скосил глаза на гребца на соседней банке. Деревенский мужик, здоровый как бык, но тугой на ухо и неповоротливый умом, получал свое «угощение» по три, а то и по четыре раза на дню. Он просто не слышал ритма. Не чувствовал той секунды, когда галера проваливается между волнами и весло нужно рвать на себя. Он сбивался, путался, тормозил весь ряд, и надсмотрщик лечил его педагогическую запущенность куском выдубленной кожи.

А двумя рядами впереди сидел щуплый паренек. Я видел только его спину. Точнее