"Фантастика 2025-2". Компиляция. Книги 1-26 - Владимир Брайт

  - Нож был в Господней руке, - ответил Пермя, но немец его не понял, а Вольга осознал эти слова только после того, как Наследник ему рассказал о западне в княжеском гостевом доме.

  - То-то я и удивляюсь: что за Ледовое побоище такое, зачем и с кем?

  Теперь настал черед биармийца выслушивать долетевшие до Куявы слухи и сделать один-единственный вывод:

  - Он их всех убил.

  Илейко, пришедши в себя, лежал тихо и только время от времени пытался шевелить ногами. Когда у него это удавалось, он облегченно вздыхал.

  - Все плохо, Пермя? - спросил он у Наследника.

  - Мы тебя укрыть должны на время, - не ответил ему на вопрос тот.

  - В Киевско-Печорскую лавру тебя определим, пока на ноги не встанешь, - сказал Вольга. - Нельзя тебе возле Перми быть, да и мне возле тебя - тоже. И в Ливонию обратно нельзя. Сам понимаешь.

  Илейко кивнул головой в согласии. Он не чувствовал ни боли, ни тоски, только огромнейшую усталость. Хотелось покоя и, как ни странно, одиночества. Его перенесли в келью на попечение местного монашества, но те, хоть и получили чрезмерную плату в денежном довольствии за свою помощь, относились к ливу, если и не враждебно, то совсем недружественно.

  Вольга умчался в Новгород, Пермя тоже засобирался в долгую дорогу. Илейко их не задерживал.

  - Помнишь, как ты сказал при нашей первой встрече? - спросил Наследник. - "И я помогаю своим нравом" - Avanluonne.

  - "Тот, у кого в характере помощь" - Apuluonne - это были твои слова (см также мою книгу "Не от Мира сего 2", примечание автора), - отреагировал лив.

  - По-моему, мы достаточно помогли этому Миру, - вздохнул Пермя.

  - Мы достаточно помогли самим себе, - ответил Илейко.

  Наследник уехал в свои биармские леса, где сокрыта Золотая баба, где была Чаша Грааля, упрятанная алчными грабителями на дне одного из озер. Теперь он увозил с собой подальше от людских глаз другую бесценную реликвию - тексты рун Калевалы. Кто же будет хранить наше наследие, если не Наследники?

  Илейко встал на ноги достаточно быстро, перешел из кельи в удаленную часовенку, где ему позволили жить, очертив круг ежедневных обязанностей в заготовке дров и протапливании печей. Однако, как совсем скоро понял Нурманин, бегать ему уже было не судьба. Ноги болели, всегда мерзли и отказывались двигаться быстро. Илейко смертельно боялся возвращения своего недуга детства, но опасения эти были все же излишни. Он ушел из этого мира на своих ногах.

  Долгие темные вечера он думал, вспоминал, оценивал свою жизнь. В эти мгновения ему было покойно, даже несмотря на свое полное одиночество в Лавре. Как-то безбоязненно он обозначал себя, как человека уже не принадлежащего этому миру. Он прожил свой век - это Илейко знал точно, а в чужой век ему ступать не хотелось.

  Поэтому, когда однажды осенней непогодой к нему в часовню прибежал радостный и молодой Бусый волк, он ему ни мало не удивился, потрепал за холку и кивнул: пошли, друг, я готов. Яркий солнечный свет раздвинул хмарь осенней ночи, и Святогор подал ему руку - делай шаг, брат, а я тебе помогу. Вдалеке, склонив головы и приложив руки к своим сердцам, стояли торжественные и строгие Сампса Колыбанович, Добрыша Никитич, Алеша Попович, Мишка Торопанишка, Василий Буслаев, Васенька Игнатьевич, Дюк Стефан, Садко, Микита Преширокие, Потаня Хроменький, Михайло Потык, Дунай Иванович, Чурила Пленкович, Скопин Иванович, Лука Петров, Матти Петров.

  Илейко бросил прощальный взгляд на тревожность и суетность накатывающейся эпохи, которая скрывалась за струями холодного дождя, приложил свою ладонь к сердцу, повторяя жест товарищей, и сказал:

  - Я не от Мира сего.

  И ступил в свет.

  Илейку Нурманина обнаружили только через несколько дней. Монахи с удивлением отметили, что странный постоялец часовни не подвергся окоченению, и тело его не выказало никаких признаков тлена. Даже думали, что он попросту спит, но сердце его не билось. Рука, уложенная на грудь в посмертном двуперстии, никак не меняла своего положения, как бы с ней не бились монахи.

  Его уложили в усыпальницу, представив самому себе, потому как человек он был пришлый, никаких почестей не снискавший. Но откуда-то по всей земле пошел слух, что нетленные мощи богатыря Илейки Нурманина лежат в Кивско-Печорской лавре, и потянулись к часовне паломники, не только ливонские, но и немецкие, и даже слэйвинские.

  Духовенство, конечно, этому делу не обрадовалось, но и возбранить никак не могло. Только пальцы попытались в троеперстие сложить, да вышел "кукиш".

  Даже усопший, он не принимал чужую волю. Не нужна она, по большому счету - разве своей не хватает? Илейко при жизни попирал всякую Правь: Нави, болезни, княжеского закона, людской злобы, батиханского влияния, слэйвинского коварства, крепости камня, морока расстояний и прочего, прочего. Этих "Правей" много, а совесть одна. Все чаще и она становится достоянием всего лишь ограниченного круга людей, которые могут не только слышать ее голос, но и жить, руководствуясь ей. Эти люди, увы, тоже Не От Мира Сего. Но они и есть те, кто вершат Историю - не ту, конечно, что всякая разная Правь тискает в учебниках, а ту, что была. На них и держится этот исковерканный всеми нами мир. Пока держится.  

Послесловие.

  Три года я жил с этим четырехкнижием, создавая его, думая над ним, изучая пути развития сюжета. Найдется, вероятно, много литературных людей, с соответствующим образованием, с багажом коротких рассказов и стихов, которые спросят: "Зачем тебе это нужно?" Может быть, конечно, их уверенность, что теперь никто не читает больших произведений, основана на чем-то - не знаю, не пытаюсь заниматься анализом читательского потенциала.

   Я пишу потому, что мне это интересно, и пишу то, что мне интересно. Когда-то в детстве моя ослепшая на старости лет бабушка Дуня рассказала всего несколько предложений про "чома урхо" (красивый богатырь), про Илейку Нурманина. Потом нашлись другие слова:

  Атаманом‑то - стар казак Илья Муромец,

  Илья Муромец да сын Иванович;

  Податаманьем Самсон да Колыбанович,

  Да Добрыня‑то Микитич жил во писарях,

  Да Алеша‑то Попович жил во поварах,

  Да и Мишка Торопанишко жил во конюхах;