Фантастика 2025-197 - Семён Нестеров

Мы оставили Екатеринбург на рассвете. Тепло и уют гостиничного номера, где еще спала Ольга, остались за спиной, как призрак другой, мирной жизни. Мой же путь лежал на северо-запад, в дикую, нехоженую глушь. Со мной были те, кому предстояло превратить мои планы в чертежи и сметы — инженеры Самойлов и Воронов. Мы ехали к тому месту на берегу Чусовой, где я наметил разбить первый рабочий лагерь для каторжан-поляков.

Цивилизованный мир закончился через десять верст. Дорога исчезла. Она превратилась в направление, угадываемое по старым затесам на деревьях. Наши тарантасы превратились в сухопутные челны, плывущие по безбрежному морю ледяной хмари. Мы прокладывали себе путь сквозь чавкающую глину, где колеса вязли по самую ось, и через лесные завалы, пахнущие прелой листвой и сырым мхом.

Эта поездка была молчаливым продолжением нашего спора, начатого в тайге. Самойлов, щурясь на очередную болотистую низину, мрачно бормотал что-то о цинге и тифе. Воронов же, наоборот, возбужденно тыкал пальцем в карту, восхищаясь удобством расположения будущего лагеря — близостью к воде и строевому лесу.

Я слушал их вполуха, погруженный в собственные расчеты. Я мысленно уже строил. Рассчитывал, сколько нужно бревен на один барак. Где ставить вышки для охраны. Как организовать подвоз провизии и инструмента. Эти поляки, которых гнали по Сибирскому тракту, скоро должны были прибыть сюда, в эту глухомань. Они будут узниками, да. Но впервые в истории Сибири их наказание не будет бессмысленным прозябанием в рудниках. Они будут не отбывать каторгу, а строить новую Россию. Хотят они того или нет. И моя задача — организовать их волю. Выковать из их отчаяния, ненависти и пота тысячи верст стального пути.

Мы нашли это место рядом с большим селом Троица недалеко от Перми, на высоком берегу реки, с удобным выходом к воде и неисчислимыми запасами строевого леса вокруг. Я воткнул в землю свою трость:

— Лагерь будет здесь!

Воронов восторженно закивал, а пожилой Самойлов с сомнением крякнул.

— А поляков, стало быть, разместим в пермском остроге, пока не отстроимся? — спросил он.

— Нет, — отрезал я, глядя на реку. — Никакого острога. Их приведут прямо сюда. С этапа.

Самойлов замер. На его лице отразился неподдельный ужас.

— Владислав Антонович, помилуйте! Да это же верная смерть! Пять сотен человек под открытым небом? Ни стен, ни охраны, ни крыши над головой. Цинга и лихорадка скосят их за неделю! Они разбегутся по лесу в первую же ночь! Это безумие!

Я медленно повернулся к нему.

— В пересыльной тюрьме, Самойлов, они будут отдыхать. Чувствовать себя арестантами, которых кормит казна. Строить планы побега. А мне нужны не арестанты. Мне с первого дня нужны строители. Они должны понять сразу, в первый же час: спасение и выживание — только в работе. Чем быстрее они построят себе крышу над головой, тем меньше их замерзнет. Чем крепче поставят стены, тем труднее будет сбежать. Все очень просто.

Я подошел к нему вплотную, глядя прямо в глаза.

— Поэтому вы немедленно возвращаетесь в Пермь. Ваша задача — закупить и доставить сюда в трехдневный срок все, что есть в городе: топоры, пилы, скобы, гвозди. Узнайте, напилили ли доски на нашей лесопилке — они понадобятся здесь. И главное — муку, соль и крупу. Много муки. Люди будут работать на износ, и они должны очень много есть. Еще — передайте властям в Пермском тюремном остроге, что им надо гнать поляков сюда, к Троице. Выполняйте.

Самойлов отбыл, и через два дня появилась «наша» партия арестантов. Сотни людей в серых арестантских робах, многие сцепленные попарно, стояли в грязном, подтаявшем снегу, окруженные конвоем. С тех пор, как сам я вот также вот под конвоем шел в Сибирь, совершенно ничего не изменилось.

Казалось, мне следовало испытывать сострадание к этим людям — моим собратьям по несчастью. Но я смотрел на них иначе — не с ужасом, не с состраданием и уж точно не с чувством былой общности. Я смотрел на них, как хозяин смотрит на «рабочий материал».

«Слабы. Истощены, — пронеслась в голове холодная, деловая мысль. — Первые недели половина ляжет от цинги, если не принять немедленных мер. Потери. Амортизация. С ними нужно будет работать жестко, но кормить — хорошо».

— Подождите здесь, — бросил я Воронову и пошел вдоль колонны. Грязь чавкнула под моими дорогими столичными сапогами. Конвойный офицер — типичный «служака» с обветренным, уставшим лицом — удивленно посмотрел на богатого «барина» в дорогом пальто, добровольно оказавшегося в этой дикой местности.

Я не стал тратить время на него. Властным жестом, требуя тишины, я прошел вдоль колонны от начала и до конца.

Арестанты замерли. Сотни пар глаз — пустых, озлобленных, отчаявшихся — уставились на меня.

— Слушайте меня, — мой голос прозвучал ледяным, режущим металлом, перекрывая бряцание цепей. — Ваша прошлая жизнь закончилась. Перед вами два пути: сгнить здесь или построить для Империи железную дорогу.

По колоннам прошел гул.

— Тот, кто будет усердно работать, — продолжал я, вбивая каждое слово, — может заслужить прощение Государя. Тот, кто будет лениться или бунтовать, — умрет. Я — ваш хозяин и судья. Выбор за вами.

Я обводил взглядом их ряды, оценивая материал, и вдруг замер. Мой взгляд встретился с парой лихорадочно блестящих, ненавидящих глаз. Бледное, заросшее черной щетиной лицо, на котором горела фанатичная ярость.

Черт.

Пан Бронислав Сакульский. Польский заговорщик. Из Петербурга. Тот самый, что пытался вступить со мной в контакт тогда, в ресторане. Тот, кто знал меня как «Тарановского».

Он тоже узнал меня. На его изможденном лице изумление мгновенно сменилось злобным, торжествующим оскалом.

— Смотрите, панове! — выкрикнул он громко, с ядовитой, театральной иронией. Его голос сорвался на визг, разрывая напряженную тишину. — Какая встреча! Сам пан Тарановский! Пожаловал посмотреть на нас⁈

Ропот прошел по колонне. Конвойный офицер нахмурился, подъезжая ближе.

— Ты рад, проклятый москаль⁈ — ревел Сакульский, тыча в меня пальцем. — Рад, что патриоты Польши гниют в кандалах, пока ты купаешься в золоте, украденном у нас⁈

— Молчать, арестант! — рявкнул офицер, берясь за эфес шашки.

Но прежде чем он успел что-либо сделать, из ряда выступил другой поляк. Старше, лет сорока, с усталым, благородным лицом и безупречной военной выправкой, которую не смогли сломать ни роба, ни кандалы.

— Замолчи, Бронислав, — сказал он тихо,