Фантастика 2025-197 - Семён Нестеров

— Дедовская земля, — отрезал он. — Бесовскому железу и огненной машине не отдам. Не будет на то моего благословения.

Самойлов развел руками — тупик. Я жестом показал инженерам и казакам оставаться на месте, а сам спешился и один пошел к староверу. Я не стал ни угрожать, ни сорить деньгами.

— Отче, — сказал я, — земля твоя, спору нет. Но и река, что течет у тебя за огородами, — Божья. Лес на ней у тебя какой знатный. А как ты его пилишь? Вручную?

Старовер хмуро кивнул.

— А что, если я тебе на этой реке, ниже по течению, новую, добрую лесопилку поставлю? Водяную. Для всей твоей общины. Чтобы не руками корячиться, а Божьей силой, водой, бревна на доски распускать? А ты мне — лишь узкую полоску земли под насыпь, вон там, у болота.

Старовер, прищурившись, долго смотрел на меня, потом на реку, потом снова на меня. Подумал, крякнул и кивнул.

— Лесопилка — дело божье. Добро!

На пятый день мы выехали на высокую гряду, с которой открывался вид на бескрайний массив корабельного леса. Море лиственницы, уходящее за горизонт.

— Вот наше золото, господа, — сказал я, указывая на тайгу. Первоочередная задача — валить лес. Нам нужны тысячи, десятки тысяч кубометров на бараки, мосты и, главное, шпалы. И шпалы должны лечь сохнуть. Минимум год.

Инженеры согласно кивнули. Но опытный Самойлов тут же добавил от себя ложку дегтя:

— Высушить — полдела, Владислав Антонович. Шпалу из лиственницы нужно пропитать, иначе даже она сгниет в сыром грунте за пять-семь лет. Нужен креозот. А его, почитай, только из Англии везут — выйдет в целое состояние. Можно, конечно, медным купоросом, но это долго, дорого, да и где его столько взять в этой глуши?

Я хмуро смотрел на этот бескрайний лес. Лес валят зимой, по санному пути, когда болота замерзнут. А водяная лесопилка, которую я обещал староверу, к Покрову встанет подо льдом. Питающий ее пруд замерзнет, и все-хана. Тупик!

Мне нужна лесопилка, которая не боится мороза. Лесопилка, работающая круглый год. Паровая лесопилка.

И тут в моей памяти с ослепительной ясностью всплыл образ из недавнего прошлого — ржавый, мертвый остов парохода «Купец Рябов», севший на мель на Каме. И массивный, неповрежденный кожух паровой машины, торчащий из воды, словно ожидая своего часа.

Я знал, где взять сердце для моей будущей лесопилки.

Вернувшись в Пермь, грязный, усталый, но полный решимости, я не стал отдыхать. Первым делом за легким перекусом я обратился к Соколову.

— Ротмистр, мне нужен человек, — сказал я без предисловий. — Купец Рябов. Владелец парохода «Купец Рябов», что сел на мель у Красного Яра.

Соколов, не задавая лишних вопросов, кивнул и отправился искать. Сработали быстрее, чем я ожидал. Через час он доложил:

— Сидит в кабаке «Якорь» на набережной. Третий день.

Отдохнув и отмывшись, я посетил стряпчего, а после направился в тот самый кабак.

Атмосфера «Якоря» ударила в нос, едва я толкнул тяжелую, сырую дверь. Густой запах перегара, кислой капусты, дешевого табака и пролитого пива. В полумраке, сквозь который едва пробивались косые лучи мутного солнца, выхватывая пылинки в воздухе, гудели пьяные голоса, стучали деревянные кружки. Атмосфера неудачи, полного жизненного краха.

В самом углу, за липким столом, сидел он — оплывший, некогда тучный мужчина в расстегнутом сюртуке, с мутными, красными глазами. Увидев прилично одетого господина, он попытался изобразить на лице остатки купеческого достоинства, приосаниться.

Я сел напротив, не обращая внимания на грязь.

— Купец Рябов?

— Он самый, — просипел тот, пытаясь напустить на себя важности.

— Я хочу купить ваш пароход. Тот, что на мели у Красного Яра. Как он есть.

Глаза Рябова на миг прояснились. Он почуял шанс.

— А-а, пароход… — протянул он, стараясь говорить небрежно. — Дело хорошее. У меня тут как раз… негоцианты из Казани… верную цену дают. Пять тысяч серебром, — назвал он заведомо завышенную, абсурдную сумму за груду металлолома на дне реки. — Я пока… думаю.

Он потянулся к стопке, но рука его заметно дрожала. Блеф. Жалкий, пьяный блеф.

Я не стал торговаться. Этот разговор был бесполезен. Я встал.

— Думайте дальше, — мой голос был холоден, как камская вода. — Только учтите, Кама скоро станет. А весной ледоход раздавит ваш пароход в щепки, утащив паровой котел на дно. И тогда вы не получите за него и ломаного гроша!

Я бросил на стол медный пятак за его выпивку и, не оборачиваясь, вышел на свежий воздух.

Не успел отойти и десяти шагов, как меня кто-то торопливо догнал.

— Ваше благородие! Постойте!

Передо мной стоял кряжистый мужик лет пятидесяти, в старом, засаленном, но аккуратном капитанском картузе. Его обветренное лицо было мрачным.

— Вы к Рябову? Насчет парохода?

— Я, — кивнул я.

— Не слушайте его, ваше благородие, — торопливо, оглядываясь на дверь кабака, зашептал он. — Никаких казанских у него нет. Врёт, как дышит. Он в полном отчаянии, все пропил. Продаст хоть за бесценок, просто гонор купеческий не позволяет.

Он вздохнул, с горечью глядя на реку.

— Мне не до него. Мне машину жаль. Английская машина, почти новая… Льдом ее раздавит… Вы, видать, человек дела. Дайте ему на водку да на билет до дому — и пароход ваш. Спасите хоть машину!

— Постараюсь, — кивнул я и направился обратно.

Я вернулся в кабак. Рябов все так же сидел, тупо глядя в стол. Я молча подошел и положил на липкое дерево пачку ассигнаций. Пятьсот рублей. Сумма, достаточная, чтобы показаться спасением, но недостаточная для торга.

— Вот мои деньги, — сказал я твердо. — На столе. Сейчас. Либо я ухожу, и вы остаетесь зимовать со своим железом на дне.

Рябов медленно поднял мутный взгляд. Посмотрел на деньги. Потом на пустую стопку. И сломался. Его лицо сморщилось, он всхлипнул.

— Пиши… — прохрипел он. — Пропадать так пропадать Эх! Пиши!

— Уже написано, — ответил я, доставая из внутреннего кармана заранее подготовленную стряпчим купчую на передачу прав на «имущество, терпящее бедствие».

Кликнув хозяина, который тут же принес для нас чернильницу и перо.

Рябов схватил гусиное перо дрожащей рукой и, размазав чернила и слезы, поставил свою подпись. Сделка была совершена.

Я вышел на свежий воздух из смрадного кабака, чувствуя в кармане твердую гербовую бумагу.

Вернувшись в гостиницу, я нашел инженеров,