Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

— И ничего, — Никос пожал плечами. — Через два дня их поймали, ой, сильно наказали. Местные их сдали. Чабаны в горах. Здесь чужаков не любят, а за беглого раба Мехмед платит щедро. Горы — они только с виду красивые. Дорог мало, все тропы известны. Куда ты пойдёшь? В лес? Там волки. К морю? Там стража.

Он вздохнул и добавил:

— Сиди ровно, русс. Мехмед слово держит. Отработаешь лет пять хорошо — может, в приказчики выбьешься. Или выкупишься.

— Пять лет… — протянул я.

«Кем вы себя видите, будучи рабом в нашей компании? Прямо как в XXI веке… Но там хоть предлагают бесплатные печеньки, кофе и так называемый дружный коллектив», — подумалось мне с сарказмом и презрением ко многим компаниям будущего.

Для него это была перспектива. Для меня — вечность. Я не мог ждать пять лет. Меня ждали. На меня полагались.

Но вслух я сказал:

— Понял. Буду работать в поте лица.

Ночью, когда казарма наполнялась храпом, сопением и бздением уставших мужиков, я лежал на спине и смотрел в темноту потолка.

Амулет Беллы, спрятанный под рубахой, жёг кожу. Я накрыл его ладонью, чувствуя каждую гладкую грань кости. Это была моя пуповина, связывающая меня с реальностью. С Тихоновским острогом. С Бугаем, который, наверное, места себе не находит. С Остапом. С Захаром.

— Я здесь, — шептал я одними губами. — Я жив. Я выберусь. Только нужно время.

«Алькатрас… Ага, ёпта, они тоже думали, что никто и никогда оттуда не сможет сбежать. Но Моррис и братья Энглин не разделяли такую точку зрения», — подумал я, вспоминая историю.

Нельзя бежать напролом. Это глупо. Нужна стратегия, холодный расчёт.

Первый шаг — снять железо. А там, может, и на ночь удастся что-то порешать, чтобы не оставаться на привязи. Либо план должен включать побег посреди бела дня. Например, когда надсмотрщики закемарят. В общем, нужно отвести от себя любые подозрения и показать, что я как бы «надёжный». Значит, месяц я должен быть паинькой. Идеальным рабом. Самым усердным поливальщиком в Анатолии. Чтобы Никос меня в пример ставил. Чтобы Мехмед и думать забыл, что я могу быть опасен.

Второй шаг — разведка. Изучить тропы. Понять, где стоят посты. Найти слабое место в этой зелёной клетке.

Третий шаг — ресурсы. Еда в дорогу. Нож. Хоть какое-то оружие.

Это была игра вдолгую. Не спринт, а марафон. Но марафоны я бегать умел.

Я перевернулся на бок, стараясь, чтобы цепь не звякнула слишком громко.

— Спи, есаул, — сказал я себе. — Завтра снова в бой. С сорняками и собственной гордыней.

За окном ухала ночная птица — сова, совушка… филин, наверное… один из предков Yoll или типа того. Ну да ладно.

Горы, обступившие долину, молчали, храня свои тайны. Ничего. Я научусь их читать. Я казак, чёрт возьми. Или был им. И снова буду.

* * *

Утро нависало над виноградниками задолго до того, как солнце соизволило показаться из-за зубчатого хребта. Ритм задавался сухим стуком деревянной колотушки по пустому медному котлу. Подъём. Кусок жёсткой лепешки, глоток воды. Череда бесконечных ступеней на террасах. Вода, полив, прополка мелких сорняков, снова вода. В полдень — короткая передышка у ручья, еда и опять та же карусель до самых сумерек. Вечером ужин, циновка, сон без сновидений.

Поначалу эта монотонная рутина выматывала, выбивала суставы и заставляла скрипеть зубами от бессилия, но вскоре я осознал одну невероятно полезную вещь. Я намеренно позволил себе раствориться в этом графике. Сознание перешло в режим экономии энергии, а тело получило шанс на восстановление.

Организм брал своё. Галерная сушка, выжавшая меня до состояния ходячего скелета, уступала место здоровой плотности. Мышцы, регулярно получающие нагрузку на свежем воздухе, наливались былой упругостью. Спартанская, но весьма питательная похлебка, кристальная горная вода и постоянное движение творили лечебную магию. Кожа под жгучим солнцем приобрела ровный бронзовый оттенок. Из пор наконец-то окончательно выветрился въевшийся до самых печенок смрад корабельного трюма, запах собственной мочи и чужого прокисшего пота. Я снова чувствовал себя нормальным мужиком. Земля, пыль и пот — честные запахи, к которым я привык еще в остроге.

Я не просто таскал кувшины, глядя себе под ноги. Мой мозг жадно впитывал информацию из окружающего пространства. Я наблюдал за греками-старожилами, изучал само виноградарство. Не из праздного любопытства, а исключительно из прагматизма. Смотрел, под каким именно углом они обрезают лишние побеги своими кривыми ножами, как аккуратно направляют крону куста ловить лучи, примечал, какие сорта цепляются за верхние террасы, а какие дозревают ближе к влажной низине.

Мои знания о разном из прошлой жизни не давали покоя. Я видел, насколько бездарно организована система полива. Вся эта суета с перетаскиванием глиняных бадей вверх-вниз по крутому склону была несусветной дуростью, тратящей прорву времени и человеческого ресурса. Зачем стирать в кровь ноги носильщиков, если можно было элементарно прокопать от ручья узкие отводные канавки? Чуть запрудить поток, поднять уровень воды, пустить живительную влагу самотеком вдоль линий, или собрать простейший ворот из жердей. Одно колесо, один ослик — и половина рабов свободна для более тонкой и важной работы с лозой. Я почти физически ощущал зуд в ладонях, желая нарисовать схему прутиком на песке и ткнуть в нее носом местного надсмотрщика.

Но я молчал. Инициатива в моем положении наказуема плетью, а статус пытливого агронома совсем не входил в планы по выживанию. Свою наблюдательность следовало прятать поглубже. Не высовываться.

Лукьян же сгорал на глазах. Для бывшего посадского человека, чьи руки привыкли к тонкому ремеслу и бумагам, ежедневный марафон с мотыгой стал разрушительным испытанием. Обе его ладони превратились в сплошной сочащийся кровавый мозоль. Кожа лопалась, грязь забивалась в рваные раны. Он то и дело замирал посреди грядки, с надрывом выдыхая воздух из горящих легких. Я видел, как из его прищуренных глаз стремительно уходит искра. Та цепкая живость, позволявшая ему юлить и выживать на галере, безвозвратно растворялась в синопской земле.

— Сдай назад, толмач, — процедил я сквозь зубы, поравнявшись с ним и делая вид, что поправляю лямку штанов. — Дыши ровнее, не рви жилы.

Лукьян разлепил белые бескровные губы, уставившись на меня совершенно выцветшим взором.

— Нет мочи, есаул. Спина отваливается. К утру вовсе не поднимусь.

— Поднимешься. Сожмешь челюсти и поднимешься, — я больно ткнул его кулаком под ребра, заставляя выпрямиться. — Держись, Лукьян. Ты мне в ясном уме нужен. Окочуришься —