Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Однажды после полудня, когда солнце жарило особенно яростно, мы с Лукьяном поднимались по узкой тропе с полными кувшинами. Толмач споткнулся о выступающий корень. Ноги у него подкосились, кувшин выскользнул из потных рук и грохнулся на камни, разлетевшись вдребезги.

Вода широкой лужей хлынула прямо под ноги стоявшему поблизости Юсуфу.

Охранник взвился, как ошпаренный. Дорогие сапоги из мягкой кожи потемнели от влаги.

— Собака! — заорал Юсуф, побагровев от ярости.

Он с размаху пнул распростёртого на земле Лукьяна по заднице. Толмач охнул, вжавшись в пыль. Юсуф замахнулся плетью.

Я стоял в трёх шагах. Руки сами собой опустили кувшин на землю. Мышцы напряглись в готовности к броску. Расстояние — полсекунды. Перехватить руку, развернуть кисть на излом, ударить коленом в пах. Вся комбинация пронеслась в голове чётко и ясно.

Но Лукьян, заметив моё движение, отчаянно замахал руками.

— Прости, господин! Пожалуйста, прости! Пощади! Affet, efendi! — залопотал он, чуть ли не целуя сапоги охранника. — Моя вина! Я всё уберу!

Напряжение нарастало…

Глава 26

Юсуф, насладившись мольбами, брезгливо сплюнул, отвесил Лукьяну звонкий подзатыльник и пошёл прочь, бормоча проклятия неуклюжим гяурам.

Я медленно выдохнул, разжимая кулаки.

Вечером, когда мы скребли миски, я подсел к толмачу.

— Слушай меня внимательно, Лукьян, — сказал я ровным, лишённым рефлексии голосом. — Я не знаю, надолго ли меня хватит. Я стараюсь держать дзен и быть в гармонии со всем этим дерьмом. Но несправедливость я терпеть не приучен, а когда обижают слабых — у меня падает планка.

Лукьян испуганно заморгал, озираясь по сторонам.

— Рано или поздно этот молоденький петух с усиками нарвётся, — продолжил я, глядя прямо в глаза толмачу. — И когда я начну отрывать ему голову, сделай милость — держись подальше. Не лезь под горячую руку, чтобы тебе тоже не досталось.

Толмач покачал головой, в его взгляде была усталость много повидавшего человека.

— Не горячись, есаул. Побереги силы. Один удар, одна капля крови этого Юсуфа — и тебя забьют палками в назидание остальным. Мы не на Дону. Здесь твоя справедливость ничего не стоит. Терпи.

Я посмотрел на свои ладони, загрубевшие от работы, потом перевёл взгляд на спящего в углу болгарина.

— Я терплю, Лукьян. Но у всего есть предел. Даже у турецкой керамики.

* * *

Утро четвёртой недели в Дикмене началось с привычной рутины. Нас выгнали во двор, где утренний холод ещё боролся с первыми лучами солнца, и выстроили у длинного деревянного стола под навесом. Запах варёной чечевицы уже щекотал ноздри, но особого аппетита не вызывал — скорее, это был условный рефлекс, сигнал для организма, что нужно закинуть топливо перед очередной сменой на виноградниках.

Глиняные миски с похлёбкой уже расставили вдоль стола. Мы подходили по очереди, брали свою порцию и отходили в сторону, чтобы сесть на корточки у стены и быстро съесть. Лукьян стоял передо мной. Толмач выглядел совсем скверно. Лицо серое, под глазами залегли тени, а руки висели плетями. Ночи были сырыми, и утренний холод пробирал до костей, особенно тех, кто похудее. Да и мозоли у него на руках превратились в деревянные наросты, которые трескались и кровоточили при каждом сгибании пальцев.

Он подошёл к столу, протянул руку за своей миской. Я видел, как его пальцы неуверенно обхватили края глиняной посудины. Движение было каким-то дёрганым, словно суставы заржавели.

И тут миска выскользнула.

Гулкий хлопок разбил утреннюю тишину. Глина брызнула веером осколков, а горячая густая похлёбка смачно плюхнулась на каменные плиты, растекаясь коричневой лужей.

Опять Лукьян. Опять нелады с глиняными изделиями. Грёбанное рабство и измождение людей…

Все замерли. Даже те, кто уже ел, оторвались от своих мисок. В повисшей тишине было слышно только, как тихо шипит пролитая чечевица.

Юсуф, который до этого лениво подпирал стену, вдруг вскинулся. Его усики дёрнулись, а глаза загорелись тем самым нехорошим блеском, который я уже успел выучить. Как гончая, унюхавшая подранка, он в два быстрых шага оказался рядом с застывшим Лукьяном. Рука охранника уже тащила из-за пояса короткую, сплетённую из сыромятных ремней плеть.

— Собака! — заорал он так, что у меня заложило ухо. — Неуклюжая собака! Ты знаешь, сколько стоит эта миска⁈

Свист рассекаемого воздуха.

Плеть обвилась вокруг худого плеча Лукьяна. Ткань рубахи треснула, и толмач издал сдавленный вскрик, тут же рухнув на колени и инстинктивно прикрывая голову истерзанными руками.

Юсуф замахнулся снова. Я видел, как напружинилась его рука, как он примеривается, чтобы ударить по спине, прямо по лопаткам, где ткань была тоньше всего.

И в этот момент внутри меня что-то оборвалось.

Это не было осознанным решением. Последние несколько недель я старательно выстраивал образ покорного работяги, держал эмоции под замком, терпел унижения и уговаривал Лукьяна делать то же самое. Но сейчас этот внутренний стержень, эта невидимая цепь, сдерживавшая меня, лопнула с оглушительным звоном.

Тело сработало быстрее мысли. Правая нога сделала выпад, насколько это было возможно. Я перехватил руку Юсуфа в самом зените замаха. Левой рукой намертво зафиксировал его запястье, так что пальцы охранника побелели, а плеть бессильно повисла.

Его глаза расширились от изумления. Он не успел даже вдохнуть, чтобы заорать, когда моя правая рука выстрелила ему навстречу.

Короткий. Прямой. Точно в челюсть.

Такой удар не требует размаха, в нём главное — вложение массы всего тела и точность. Я вложил в него всю накопившуюся злость за эти недели.

Раздался хруст, и Юсуф обмяк мгновенно. Его глаза закатились, ноги подкосились, и он мешком свалился на камни, прямо в лужу пролитой похлёбки.

В следующую секунду двор взорвался.

Крики остальных охранников ударили по ушам. Двое левендов, дежуривших у ворот, уже неслись ко мне с выхваченными палками.

Я успел только сгруппироваться, когда на меня обрушился первый удар. Палка с тупым стуком въехала мне между лопаток. Боль обожгла спину, сбивая дыхание. Я попытался развернуться, чтобы встретить нападавшего, но второй охранник ударил сбоку, целясь по ногам.

Меня сшибли на камни. Я перекатился на бок, подтягивая колени к груди и закрывая голову руками. Это была единственная тактика — минимизировать урон.

Удары посыпались градом. Палки свистели в воздухе и находили цель. Каблуки жёстких сапог врезались в рёбра, в бедро, в плечо. Я стиснул зубы до скрежета, чтобы не закричать, лишь глухо выдыхал воздух при каждом столкновении. Перед глазами плясали