Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

— Я многое умею делать руками, эфенди, — ответил я максимально уклончиво, стараясь не морщиться от саднящей боли в боку. — Дай мне подходящую глину, гончарный круг и печь — я покажу.

Повелитель виноградников промолчал. Он слегка поглаживал ухоженную бороду, уйдя в свои мысли, а я буквально видел, как в его деловитой голове быстро вращаются шестеренки. Расчет был предельно прост и понятен. Любая глиняная посуда здесь — чистой воды расходный материал. Кувшины для воды, миски для похлебки, амфоры под будущее вино бьются постоянно, это неизбежные издержки производства. Мы находимся в скалистой глуши и ближайший толковый горшечник обитает в Синопе, до которого три дня изнурительного пути по горным тропам. Возить хрупкую тару на спинах трясущихся мулов — занятие рискованное и невыгодное. А тут внезапно нарисовался собственный, бесплатный мастер, готовый клепать посуду прямо на месте, из бесхозной глины, валяющейся по берегам ручья. Экономия налицо.

— Я подумаю, — произнес Мехмед спокойным, деловым тоном и неспешно поднялся со своего табурета.

Свет лампы качнулся, отбрасывая блики на каменные своды.

— А пока, — добавил он, бросив на меня холодный взгляд сверху вниз, — лежи и приходи в себя. Если через два дня не сможешь встать на ноги — продам тебя на каменоломни. Там никто не спрашивает, умеешь ли ты лепить горшки. Там нужно просто махать кайлом.

Он развернулся и вышел. Зашаркал следом и подавленный Лукьян. Дубовая дверь с протяжным скрипом захлопнулась, клацнул металлический засов, вновь отрезая меня от внешнего мира и возвращая в ледяную мглу.

Я осторожно вытянул ноги, пытаясь найти положение, в котором побитое тело пульсировало бы чуть меньше. Ждать пришлось не слишком долго. Примерно через полчаса засов лязгнул снова.

На пороге возник старик. Это был местный лекарь — тощий, сухой, как жердь, с невероятно длинной белой бородой, почти до пояса. Он тихо проскользнул внутрь, поставил на пол тусклую плошку с фитилем и подошел ко мне. От него густо разило травами, кореньями и еще чем-то землистым, специфическим.

Старик оказался человеком дела. Он не проронил ни звука, лишь жестом велел мне повернуться. Его узловатые, покрытые пигментными пятнами пальцы принялись быстро и цепко ощупывать мои ребра. Нажатие оказалось точным, прямо в центр самого расползшегося синяка. Я до скрипа стиснул зубы, втягивая воздух сквозь нос, стараясь не издать ни единого стона. Похоже, кости действительно выдержали, ограничившись лишь основательными ушибами.

Лекарь удовлетворенно кивнул собственным мыслям, достал из-за пазухи небольшой роговой сосуд и откупорил его. В подвале мигом запахло резкой горечью полыни и сладковатым ароматом густого меда. Старик зачерпнул пальцами непонятную желто-зеленую мазь и принялся втирать ее в мои ссадины и багровые рубцы от палочных ударов.

Ощущения от этого лечения оказались впечатляющими. Сперва кожу обдало пронзительным холодом, словно меня растерли снегом. Спустя пару минут этот холод резко сменился обжигающим жаром, проникающим глубоко под кожу, к самым травмированным мышцам. Я рефлекторно напрягся, ожидая усиления пытки, но внезапно тупая ломота начала сдавать позиции. Боль действительно отступала, растворяясь в согревающем компрессе. Я с нескрываемым уважением отметил про себя поразительную эффективность их местной народной медицины. Натуральный разогревающий бальзам работал лучше многих аптечных тюбиков из XXI века.

Завершив процедуры, старик вытер руки о кусок полотна, забрал свою плошку и бесшумно удалился, оставив меня в полном одиночестве.

Я лежал в абсолютной темноте, вдыхая смешанный запах сырой земли и лекарственной полыни. В дальнем углу раздался знакомый, деликатный писк, сопровождаемый тихим шорохом коготков по камню.

— Ну что, мистер Крыс? — обратился я к своему единственному соседу. — Первый раунд проигран по очкам, но в нокаут я все-таки не улетел. Идейка заброшена, наживка болтается в воде.

— Писк, писк! — отозвалось из темноты.

Если Мехмед клюнет на перспективу заиметь собственную гончарную мастерскую — это грандиозный шанс закончить карьеру полевого поливальщика. Работа в мастерской — это крыша над головой, относительная самостоятельность и доступ к инструментам. И самое важное: крутить гончарное колесо с металлическими цепями на щиколотках затруднительно. Вполне возможно, мне удастся избавиться от кандалов и получить хоть какую-то свободу маневра. А это уже прямой фундамент для будущей независимости.

Ради такого расклада требуется только одно. Ровно через два дня я обязан быть на ногах и излучать готовность трудиться, даже если мои отбитые ребра будут скрипеть при каждом вдохе, как такелаж на пронизывающем ветру.

«Только одно» — но какой ценой? Если я уже ощущаю себя как разбитое корыто после всего пережитого… И дожился до того, что единственный мой друг — это крысёныш из тёмной стены… Смешно. И страшно.

Надеюсь, что смогу.

Да?..

Ник Тарасов

Ясырь — II

Глава 1

Первый день слился в протяжный, скулящий ком растерзанных мышечных волокон. Время в подвале лишилось привычных рамок, измеряясь исключительно попытками перекатиться с одного отбитого бока на другой. Ледяной земляной пол вытягивал крохи тепла, а каждый, даже самый осторожный вдох отдавался внутри грудной клетки пронзительной искрой. Старые трещины в рёбрах теперь заявляли о своих правах, мстя за недавние удары надсмотрщиков. Я проваливался в липкое полузабытье, где обрывки мыслей путались с темнотой, затем снова выныривал на поверхность реальности от очередного спазма. Организм швыряло от лихорадочного озноба к липкому, прошибающему поту.

Скрежет отодвигаемого засова разорвал гудящую тишину. В образовавшуюся щель вместе с полоской тусклого света протиснулась тень.

Лукьян. С полудохлой лампой — такой же, как он сам.

Толмач двигался боком, пугливо озираясь, словно ожидал удара в спину, и сжимал рукой глиняную плошку с жидкой чечевичной похлёбкой, прижимая предплечьем к телу медную кружку с водой. Его лицо предстало передо мной эталоном виноватой бледности. Он опустился на колени у моей циновки, аккуратно поставил посудины и судорожно шмыгнул носом.

— Семён… — голос его сорвался на сиплый шёпот, глаза намокли. — Это из-за меня всё. Из-за пальцев моих кривых да дурости. Забили ведь тебя ни за что. Как ты теперь?

Я приоткрыл один глаз, фокусируясь на его трясущемся подбородке. Сентиментальность сейчас была совершенно лишней, она разъедала и без того хрупкий настрой.

— Заткнись, Лукьян, — прохрипел я, с трудом сглатывая сухую слюну. Каждое слово царапало пересохшую гортань. — Утри сопли, будь воином. Мне нужно, чтобы ты оставался в рабочей форме, а не причитал надо мной, как баба