"Пожиратель солнца". Компиляция. Книги 1-7 - Кристофер Руоккио

Видение растворилось, пока не остались только Кассандра и мое другое я: Ушара и Миуданар, стоящие обнаженные надо мной, спускающиеся вниз. Вокруг все стало темно.

Но я почувствовал, как лед треснул у меня под ногами. Было ли это видение? Сон наяву? Непрожитая жизнь? Ветвь времени, нереальная, неосуществленная, воплощенная в реальность богами, которым я бросил вызов?

Одной рукой я вытащил клинок, другой схватил телеграф. У меня не осталось надежды. Только вызов. Только вера.

«Я не остановлюсь», — произнес я и вызвал свой меч. «Это не конец».

Воздух вокруг меня раскололся, само пространство внезапно озарилось, и я понял, что моя молитва услышана. «Создатель Пустоты» выстрелил еще раз.

Наблюдатели сразу же почувствовали опасность, и паутина, которую они соткали, разорвалась. Я стоял перед ними один на льду Дхаран-Туна под черным дневным светом, а над головой — далеко-далеко — сработало орудие, которое могло их погубить.

Я вовремя отскочил, и мои ноги погрузились в воды вечности. Мир изменился, и я стоял — все еще на Дхаран-Туне — над кратером, по краю которого вращались спирали ускорителя частиц. Я знал, что прошел несколько сотен миль за один шаг, что далеко отсюда на поверхности корабля-мира только что образовался новый кратер.

Я услышал рев, похожий на звон колоколов, и появилась Ушара, возникнув из небытия. Она бросилась на меня, раскинув руки в стороны. Я развернулся, чтобы встретить ее, а рукоять моего меча искрилась, лезвие шипело, как будто его гасили, словно пламя свечи. Она упала на меня, как чудовище огромного веса. Наблюдатель опустилась на меня, как паук, ее бесчисленные руки прижимали каждую частичку меня к земле.

Я тщетно сопротивлялся, перемещаясь во времени, переходя из состояния в состояние, отчаянно ища спасения, которого не было. Я почувствовал, как зашипели печати на моей броне, когда они были раздавлены. Зрение потемнело, когда энтоптики умерли. Мне не хватало воздуха, и костюм пытался герметизироваться. В ушах звенел сигнал тревоги.

Но курок все еще был в моей руке.

Она, должно быть, догадалась о моем намерении, поняла, в чем заключалась опасность. Я не мог пошевелить рукой! Ее вес давил на меня, вся ее сверхъестественная сила. Я был прижат, как борец к ковру, и лед под мной треснул. Только мой костюм спасал меня, но он быстро терял свою эффективность. Я кричал — каждый из меня кричал — каждая итерация, каждый потенциал, через каждое колебание бесконечного настоящего. Потребовались все мы, чтобы пошевелить руку, мою руку. Чтобы противостоять весу и воле бога, который раздавил бы меня, как насекомое, которым я был.

Я почувствовал, как выскочило плечо из сустава, как рвались волокна, как тогда, над воротами Дхар-Иагона, и старая рана вернулась. Я закричал, но этого было достаточно. Моя рука двинулась, большой палец пошевелился. Моя агония засияла белым светом, ярче любого солнца, ярче выстрела из «Создателя Пустоты».

Но этого было достаточно.

Мои пальцы сомкнулись на пульте у моего бока, большой палец нажал на переключатель, который послал сигнал — быстрее света — через пустоту к кораблю и оружию, которые ждали его, и в тот момент, когда я нажал эту кнопку, она почувствовала опасность.

Ее брат уже сбежал.

Ее вес и ужасное присутствие сразу исчезли.

Слишком поздно.

В тот же миг я услышал — как и все люди и сьельсины вокруг Ивейна — крик, раздавшийся по всему творению, без посредника и источника — крик муки, боли, крайнего страдания.

Но это не уничтожило ее.

Это не уничтожило меня.

Не было времени, чтобы должным образом откалибровать оружие — не между выстрелами. Что бы оно ни сделало, оно не уничтожило всю материю, всю энергию в радиусе действия.

Что бы оно ни сделало, оно причинило ей боль.

Позже Лориан расскажет мне, что он увидел свет, как через разбитую призму, так что небеса над Дхаран-Туном были заполнены разрозненными образами: путаница глаз и конечностей, звездного и солнечного света всех оттенков.

Я ранил богиню, и — раненая — она убежала.

В ее отсутствие системы моего костюма изо всех сил пытались восстановиться. Энтоптика замигала, показывая — как бесчисленные быстрые моргания глаз — освещенное солнцем небо. Я упал на спину и лежал лицом вверх на снегу. Я не мог двигаться, мой костюм все еще не позволял этого. Но я был жив и, за исключением разорванного и ноющего плеча, не был ранен.

Сколько времени прошло с начала кошмара? Казалось, десять тысяч лет, но на самом деле всего несколько минут с тех пор, как я вышел на поверхность корабля-мира. Сирота, вероятно, еще не получил мое сообщение и выстрелил из оружия вслепую.

То, что я был жив, было чудом.

Она знала, где я. Куда бы она ни ушла, она вернется — как бы ранена ни была. Я должен был убираться оттуда. Я пытался, но мой костюм был заблокирован во всех суставах, не давая пошевелиться. В ухе звучал слабый сигнал тревоги — маленький звонок, как монитор на больничной койке, — и в углу моего поля зрения появился значок, указывающий, что броня потеряла целостность.

Я скоро умру, убитый броней, которая защищала меня столько лет.

Я даже не мог ее снять.

В конце концов, Дхаран-Тун должен стать моей могилой. В этом было некоторое подобие справедливости: я должен умереть на его поверхности, а не в его пустом сердце.

И тогда я увидел это: смерть Архонта.

Ушара, должно быть, нашла его, преследовала через ночь, двигаясь в пространстве за пределами времени со скоростью мысли. Свет, вызванный его убийством, был подобен распускающемуся цветку на небесах — или на открытие стока. «Создатель Пустоты» был не больше гроба — но это была только его внешняя оболочка, печать и якорь, привязывающие оружие к нашему миру.

Остальная часть — почти вся — находилась за его пределами.

Машины, создавшие это могучее оружие, разместили его большую часть на некотором удалении от обычного пространства, перемещаясь по этим высшим измерениям, пока — с точки зрения того, кто стоит в том, что ты, Читатель, воспринимаешь как реальность, — оно не стало казаться достаточно маленьким, чтобы спрятаться в том гробу.

Когда Ушара оставила меня в небе над Дхаран-Туном, она, должно быть, полетела прямо к нему и разбила оружие всей своей силой. Когда я представляю себе эту сцену, то вижу ее — бледную фигуру, отдаленную, как любая звезда, — приземляющуюся в пустоте