"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Арден обнаружился на приступке: как всегда, не подошёл, а именно обнаружился, между одним её взглядом и другим. Миска у него была первая, вторая ещё остывала на краю: Марга по-прежнему кормила «мышь» с добавкой, на вырост.

— Спросить хочу. — Айра присела на другой край. — Ты в академии везде ходишь.

— Хожу.

— Вниз ходишь? Под Архив. За кладовые, ниже.

Арден дожевал. Ложку держал с той же давней вежливостью к еде и торопиться не стал.

— Нет.

— Нельзя?

— Не пускает. — Он поискал слово и взял простое, как ложку: — Отбрасывает нас там. Штука какая-то внизу. Стоит и отбрасывает.

— Пробовал, значит.

— Несколько раз. — Обиды в этом не было: так говорят о двери, которую попробовал, признал за ней правоту и пошёл другой дорогой. — Только там не стена. Стену хоть чувствуешь. Идёшь вниз, всё как всегда, — а потом замечаешь, что идёшь уже не вниз. И не туда. И, бывает, давно.

— Это как?

— Вот так. — Арден подумал и решил, что случай скажет лучше него: — Один раз очнулся на третьем этаже. Выходил из уборной. А она третий год закрытая стоит.

Штука внизу, после которой выходишь из заколоченных уборных. Прелестно. И это у нас называется «там ничего нет».

Она оставила его при мисках и пошла к Архиву. Не внутрь — вдоль, к торцу, где в стену была врезана дверь без вывески: серая, окованная, будничная. Дверь за Архивом. За этой дверью начиналась лестница винтом, а за лестницей — всё то, чего нет.

У двери она присела на корточки — поправить ремешок на сапоге, если спросят, — и посмотрела на порог так, как умела смотреть: руками, только не касаясь.

Порог был стёртый. Не той благородной стёртостью, какой стираются парадные пороги, — простой, рабочей: посередине глубже, к краям сходит на нет. И жёлоб этот протоптан не за год и не за десять. По нижней кромке двери — засаленная полоса на высоте голени: её оставляют, когда изо дня в день придерживают дверь ногой, потому что руки заняты. Петли смазаны и не скрипят.

Сюда ходили каждый день, годами, с грузом. Туда и обратно — с утра пыль на пороге уже лежала потревоженной.

Целый год она считала подвалы своими. Выучила их карту наизусть, сдавала в них экзамены, искренне полагала, что знает под этой академией каждую дыру, достойную знакомства. А ниже её самых смелых представлений о глубине всё это время кто-то жил — по хозяйству, с ведома начальства. И ни разу, между прочим, не попался ей на глаза.

Профессиональная гордость, и без того придавленная вчерашней очередью, села и потребовала объяснений.

Спокойно. Год — это даже красиво. Меня год водили за нос по моей же территории. Найму себя обратно в ученицы.

Спуск за дверью она взяла в темпе человека, который идёт по казённой надобности и очень хочет, чтобы это было видно.

Лестница шла винтом, ступени были сбиты серединами — той же долгой ногой, что и порог. Первый ярус встретил её запахом, от которого что-то в ней по-хорошему осело. Старое дерево, воск, пыль и холодок камня — запах склада, на котором порядок. Вдоль коридора тянулись кладовые с номерами прежних времён на дверях. Из-за поворота доставал слабый свет.

Она шла тихо — не по делу, просто иначе не умела.

— Левее возьмите, — сказали из темноты впереди. — Там ведро.

Айра взяла левее. Ведро нашлось там, где сказали, — чёрное на чёрном: в любое другое утро это была бы серьёзная заявка на её самолюбие.

— А по правой стенке за углом доска с гвоздём, — продолжил голос, приближаясь вместе со светом лампы. — Её ещё в позапрошлом году положили на время. С тех пор на время и лежит. Я к тому говорю, что вы идёте тихо, а спотыкаются тут все одинаково громко.

— Вы меня от самой лестницы слышали?

— Зачем слышал. — В круг лампы вошёл старик: сухой, невысокий, в фартуке поверх тёплой не по сезону поддёвки, с лицом из тех, что не запоминают на рынках. — Пыль у меня с утра лежала непуганая. А теперь пуганая. Вы за ней не первая идёте, я за ней сорок лет хожу.

Вот и весь твой промысел, Айра. Старик с лампой читает тебя по пыли, как ты — чужие пороги. Академия тебя окончательно добила. На пенсию. В сторожа при голубятне.

— Смотритель?

— Смотритель. — Он посветил на неё, оглядел без любопытства, по-хозяйски, как оглядывают поступившее: цело ли и куда ставить. — А вы — те самые руки, которых я просил. Это хорошо, что вы. Я думал, пришлют кого-нибудь со списком, а список мне тут ни к чему. Мне надо, чтобы было кому ходить и держать.

Звали его — это выяснилось по дороге к первой кладовой — никак. То есть имя у него имелось, но истёрлось, как порог. Академия звала его Скарбом — по хозяйству, которое при нём состояло. На это имя он отзывался охотнее, чем на человеческое. «Скарб и Скарб. Вещи же не спрашивают, как меня по батюшке».

Сверку он начал не от двери — от середины коридора, и тут утро Айры пошло наперекосяк во второй раз.

Она приготовилась скучать: вчера этим с утра до ночи занимался весь двор. А Скарб отпер кладовую, поднял лампу и поздоровался.

— Ну, — сказал он вглубь, где на стеллажах громоздилось добро, увязанное и укрытое. — Живы. Это которая с ручкой. — Лампа качнулась на медный бок чего-то большого. — Ручку ей тому два года новую ставили, старую она о ту стену смяла, когда её несли не так. С тех пор носим так.

— Она у вас числится? — спросила Айра, доставая на всякий случай грифель.

— Она у меня живёт, — поправил Скарб. — Числится она у Совета.

Грифель Айра убрала.

Дальше пошло хозяйство, какого она не видала ни на одном складе. Вещи у Скарба делились не по цене и не по весу, а на семьи. Названий этим семьям она не знала, да и он их не называл — он их знал. Были вещи выданные, но наши: «стол в учительской