"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Глава 2. Перепись

Глава 2. Перепись

Слово «перепись» добралось до Айры раньше завтрака.

Добиралось оно через весь двор и по дороге обросло подробностями, как всякая новость, пересказанная натощак. Под её окном дворня спорила, что именно будут переписывать. Один голос стоял за имущество, второй — за людей, а третий, самый уверенный, утверждал, что перепишут всё, включая стены. За стены-то как раз и страшно: они в Архонтии, бывало, переходили с места на место, а иногда и вовсе раздваивались. Четвёртый голос, молодой, робко понадеялся, что перепишут жалованье — в большую сторону. Его торжественно подняли на смех: жалованье, объяснили ему, переписывают только в одну сторону, на то оно и жалованье.

Айра лежала, слушала и мысленно поставила на стены. Месяц под этим окном по утрам было слышно один колодезный ворот. А теперь двор гудел, как в лучшие свои дни, — и от этого гула у неё под рубашкой коротко, по-старому отозвался холодком Знак.

Ну здравствуй, осень. Раньше срока, с гонцом и с подробностями.

Тай уехала на лето с общим разъездом — и в комнате первым же вечером восстановился старый порядок: Кот вернул себе кровать. Всю. Права его были безупречны. «Кровать твоя. Вся. Насовсем» — она сама так сказала, ещё в первую зиму. А Кот чужое слово держал строже собственного, единственный в этой академии. Теперь он спал во всю длину, во всю ширину и ещё немного за край — как умеют спать только коты и победители. Айре, как в старые добрые времена, оставалась треть. Та, что похуже. На двор с его переписью Кот не потратил даже уха.

Вот у кого стоило учиться. Кот не значился нигде, не числился ни при ком и ни в одном столбце не стоял. Совет мог переписать страну трижды — Кота в ней не оказалось бы ни разу.

Гонец, к слову, уехал ещё затемно — казённые люди рассветов не ждут. Но уехал он не сразу — к полудню об этом рассказывал уже весь двор. У самого выезда створки ворот сошлись перед ним — сами, без сторожей и наглухо. Стихоплёту в последнее время слишком часто давали понять, что правила у него необязательные. Вчерашний гость ушёл раньше рифмы. Камень стерпел, но не забыл. Гонцу, запертому в воротах, прочли всё причитающееся: приветствие — за вчера, напутствие — за сегодня, а между ними поэма. Длинная, обстоятельная и, по отзывам стражи, на диво добротная: три части и мораль о том, что спешка губит коней и вежество. Ворота отворились точно на последней рифме. Со двора, говорят, гонец выезжал шагом и в крайней задумчивости.

Жаль, проспала. За такое я бы и в воротах постояла.

К завтраку у слова появились очертания, к полудню — порядок. Само слово двор, впрочем, одолел не с первого раза: с утра по академии ходила «перипись», и ей, честно сказать, даже шло.

Перепись — всеобщая, казённая, сверху: люди против бумаг, бумаги против людей. Совету угодно знать, что всякий живущий совпадает со своей записью. А кто не совпадает — о том Совету угодно знать особо. По стране она шла, как положено, сверху вниз: сперва дома и их люди, за домами — люди казённые. У академии очередь была своя: сначала службы, потом старшие курсы, потом младшие. Тень — последней.

Отт вывесил этот порядок на доску объявлений в самый полдень — новым листом, белым до неприличия. Прижал углы, отступил, оглядел. За целое лето это был первый новый лист на его доске. И по лицу Отта было видно: день удался. Потом он спохватился и добавил снизу, своей рукой, мелко: «К листу не прикасаться».

Это был первый за лето запрет, у которого появились виды на будущее: к листу тянулась вся академия.

— А когда Тень? — спросила Айра, читая столбец очередей. Своей даты в нём не было — дат там не было вообще, только порядок, но и порядка хватало: её строка стояла последней, далеко, за всеми чужими спинами.

— Когда дойдут. — Отт посмотрел на неё с высоты человека, у которого на доске новый лист. — До вас, адептка, ещё вся академия. Радуйтесь.

Радуюсь, ваша бдительность. Аж вприпрыжку.

Радоваться было чему, и от этого «радуйтесь» у неё свело скулы. Очередь, до которой далеко, — это не отсрочка. Это просто очередь, в которой стоишь.

У доски толпился народ — читали, как сводки с войны, которой ещё нет. Столбец очередей каждый мерил на себя. Стража нашла себя первой строкой и приосанилась. Дворня нашла себя там же и обиделась на соседство. Кто-то из кастелянш вслух прикидывал, считаются ли лари имуществом — или, по совести, семьёй. Кто-то уже выяснял, куда жаловаться, если посчитают неправильно, и куда бежать — если правильно. Сходились в одном: раз повесили лист, значит, будет и второй. Листы, как беды, поодиночке не ходят.

Двор тем временем нашёл себе занятие по душе.

Службы, которые всё лето дичали от безделья, услышали слово «перепись» — и поняли его каждый по-своему, но все одинаково деятельно. Перед Советом следовало не осрамиться. А не осрамиться можно было единственным способом: пересчитать всё самим, заранее, начисто. Кухня считать отказалась: Марга объявила, что у неё считано со вчера и позавчера, а кто не верит — пусть Совет приезжает и пересчитывает, у неё как раз квашня не мешана. Дворня считала инвентарь, потом брусчатку, потом — войдя во вкус — колодезные вёдра, включая утопленное: «числится? числится». Стража решила пересчитать себя.

Вот на страже двор и споткнулся.

Затеяли по всей науке: построение во дворе, черта мелом по брусчатке, сам капитан стражи Брук — человек, свято веривший, что любую беду можно построить в две шеренги, — со списком и огрызком мела за ухом. Стража встала в черту, сосчиталась дважды и оба раза сошлась сама с собой. Уже готовилась расходиться с чувством исполненного долга — и тут к построению, никем не званные, пришли нтары.

Пришли как ходили всегда: торжественно, строем, в балахонах до земли, с выражением существ, исполняющих долг, о котором вас не обязаны извещать. Встали с краю и стояли смирно.

Считавший дошёл до них, посчитал — вышло трое. Для порядка пересчитал.

Вышло пятеро.

Третий счёт дал семерых, и с этого места утро перестало быть служебным. Балахоны стояли не