"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

У ворот слышался мерный бубнёж. Стихоплёт готовился к осени: репетировал приветственные строфы на возчиках, которых не было. Полустрофа выкатывалась на пустой тракт, повисала там без ответа и возвращалась.

— «Входящий, замри: пред тобою — чертог, — гудел камень, примериваясь, — наук и порядка, добра и...» — Он смолк, пожевал тишину и начал заново: — «...ворот».

Рифмовать «чертог» с «воротами» он пробовал уже, судя по интонации, не первый день, и ворота держались. Айра прошла под самой аркой — в строфу он её не взял вовсе, только скрипнул вслед, коротко и по-свойски. За лето она заслужила у камня высшую из его почестей — молчание.

Камень не унывал. У камня, в отличие от служб, было главное — уверенность. Осень придёт, каждому въезжающему достанется по рифме, и никто не уйдёт необрифмованным.

В учебном крыле, у распахнутого окна, Адалис Кер сверяла осенние расписания. Учебная часть выдала ей это занятие в начале лета — со словами, как потом пересказывали, «всё равно там сверять нечего». С тех пор Адалис нашла в расписаниях шесть ошибок. Две из них учебная часть признавать отказывалась: признать их значило признать, что расписания переписывали из года в год со времён позапрошлого ректора.

— Адептка Сол, — поздоровалась она, не отрываясь от линейки.

— Госпожа Кер.

Этого им обеим хватало. Разговорчивее они друг с другом не стали, но в этой сухости было что-то надёжное — как в хорошо пригнанной двери: ни скрипа, ни сквозняка.

На крышу Айра поднялась через чердак над поварней. С подветренной стороны кровля собирала солнце всей своей железной душой — по такому случаю там и стояла постоем стая.

Стая лежала по солнечной стороне — вся, от листовой мелочи до сводов. Книги грелись, распластав переплёты, страницы у мелочи лениво ходили под ветром. Пахло горячей пылью, нагретым железом и старой кожей. В библиотеке этот запах считают святым, а на крыше он был просто запахом лежбища.

Гнездо она нашла между двумя трубами. Собственно, не гнездо — лёжку: ленты-закладки, обрывки шнуров, чья-то тесьма. Всё, что книги теряли годами. Вернее, как выяснилось, не теряли — сносили сюда. В середине этого хозяйства, придавленный, лежал её лист. Столбец имён смотрел в небо. Сверху, накрыв его переплётом, дремал свод — старый, в тёмной тиснёной коже, из тяжёлых: такой и вдвоём не поднимешь, разве что уговоришь.

Чешуйка из кармана легла к его корешку, как родная. Вот и весь сыск.

— Это казённая бумага, — вежливо уведомила Айра свод, как уведомляют задержанного при свидетелях. — За неё расписывались.

Свод не шелохнулся и старательно прикидывался обыкновенной книгой. Лежит себе и лежит, что, мол, пристала эта полудурошная? Но Айру таким было не провести. Она присела, взялась за край листа и потянула — аккуратно, как из-под спящего.

Свод, не просыпаясь, прихлопнул переплётом. Взял в переплёт. Буквально.

По всей крыше прошёл шелест — сотни страниц разом, от мелочи до тяжёлых. Не угроза. Хуже: интерес.

Айра убрала руку и попробовала иначе — отломила от хлеба Марги и положила у лёжки, как собаке. Хлеб свод не заинтересовал вовсе. Разумно: том, который простоял без обеда триста лет, на приманку не возьмёшь. Но проверить полагалось — в её прежнем деле половина запертых дверей открывалась именно с такой ерунды.

Взяток не берём. Приличное заведение.

Силой тут было не взять: свод весил больше её, стая держала его сторону, а драться с библиотекой не стала бы даже Тай. Ну — не с первого раза. Раз сила не годится — оставалось узнать правила.

Зачарователь этой публики обнаружился там же, где его оставило лето, — на всё той же скамье в тени. Он дремал не от безделья: у него всё уже было сделано, и давно.

— Лектор Эйн. Ваши подопечные обокрали кухню.

— Они не воруют, — сказал Эйн, не открывая глаз. — Они принимают. Лист долго висел один, без переплёта. По их разумению — отбился.

— Мне его вернуть надо. У Марги без него обед не сходится.

— Значит, меняйтесь. — Эйн поудобнее устроил голову. — Они же книги. Честнее их в этой академии никого нет: что взяли, то и держат.

— Осенью заберёте их в библиотеку?

— Осенью заберу, — согласился Эйн. И уточнил, помолчав: — Правда, который год — обещать не буду.

И ведь не поспоришь. У людей — сложнее: что взяли, то ещё и прячут.

За заменой она пошла к Отту.

— Мне нужен ваш весенний лист. Который выгорел.

— Их три.

— Тем лучше. Все три.

— Не положено.

— Они же списаны.

— Списаны, — согласился Отт и добавил с прежней горечью: — Не положено.

— А что положено?

— Ничего.

Айра выждала. Отт посмотрел на неё, на доску, на переписанные набело запреты, и в лице его боролись служба и служба.

— Под расписку, — решил он наконец и подвинул перо.

Айра расписалась с чувством. Кислый чернильный дух, скрип пера, графа «на какие нужды». В графу она, подумав, вписала «на нужды довольствия» — и ни словом не соврала.

На крыше ветер уже сменился — потянуло с тракта сухой, дальней пылью. Она сложила весенние листы стопкой рядом с лёжкой, развернув запретами кверху, и отступила на шаг.

Свод приценивался. Иначе это было не назвать: переплёт приподнялся на палец, страницы под ним шевельнулись, как пальцы скупщика над лотком. Эту повадку Айра знала изнутри и вежливо смотрела в сторону: над приценивающимся стоять нельзя, сделка уйдёт.

По любой скупке выходила переплата, и обе стороны это, разумеется, понимали. Едоков в академии — один столбец, и тот короткий. Запретов — три листа убористо, с оборотом, и каждый пункт отлёживался годами. Товар был весомее по всем статьям.

Сперва свод попробовал накрыть переплётом всё разом — и плату, и товар. Небрежно так, будто во сне повернулся.

— Э нет. — Айра придержала едоков ладонью. — По одному в руки. Здесь так принято.

Свод подумал и спорить не стал: правила обмена он уважал, похоже, не меньше собственных страниц.

Запреты ушли под переплёт. Летний счёт едоков выскользнул наружу — помятый, тёплый от солнца, но целый.

— Приятно иметь дело, — поклонилась Айра лежбищу и забрала лист.

Что у них там вылупится из запретов к весне — ну, об этом она решила не думать. В крайнем случае ловить будет Отт: лист его