"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Том вернулся к обеду. Пыльный, с обрывком верёвки на застёжке, он прошествовал над кухонным крыльцом, где дворня по разъездному времени обедала кто где присел, — люди пригнулись к мискам, не прекращая есть, — и лёг на поставец с видом путника, который дома. Юст обтёр его полой. Обрывок верёвки снял и сохранил — не иначе, для отчётности.

Служители вернулись к вечеру — возок плёлся за ними шагом, как побитый, — и старший долго стоял перед поставцом, держа опись на весу.

— Имущество Совета, — повторил он, но уже без огонька.

— Страница семьсот восемьдесят первая, раздел о хранении. — Юст положил ладонь на переплёт, и том раскрылся сам, на нужной странице. Своей рукой Юст её не открыл бы: устава себе на пользу он не читал ни разу, за всю службу при томе. Но предъявленное томом — другое дело. Предъявленное оглашают. — «Полному списку устава — быть при академии неотлучно». В выписках этой строки нет. Сократили. Триста лет назад. — Он поднял глаза. — Он не улетает, господин служитель. Он исполняет.

Камень под двором отозвался коротким гулом — подтвердил: неотлучно. Что Юст зачитывает из полного списка, в этих стенах не обсуждали — это исполнялось, само, руками и ногами, раньше всякого согласия: академия выучила это ещё к свадьбе.

Старший посмотрел на страницу. На том. На дорогу за воротами, где было ещё два дня пути, и все — под этой тушей над головой.

Потом сел на ступень, разложил прибор и вывел в описи, диктуя сам себе, чтобы рука не дрогнула:

— «Утрачен... при перевозке». — Подумал и прибавил: — «Без злого умысла».

— Чьего? — уточнил Юст.

— Ничьего, — отрезал служитель, и на этом бумага сошлась.

Знал бы ты, служивый, сколько народу в этих стенах мечтало бы значиться утраченным при перевозке.

Служитель уже собирал прибор, когда взгляд его зацепился за крыши. Там, разобрав солнечные места, дремала стая — вся, от шелестящей мелочи до сводов, которых и вдвоём не унести, — сложив крылья, тихая и на вид ничуть не менее уставная, чем тот, что лежал на поставце. Весь день служитель старательно её не замечал.

— А эти? — не выдержал он всё-таки. Спросил через силу, как спрашивают о том, о чём предпочли бы не знать. — Тоже... неотлучные?

— Эти — нет. — На гостевой скамье в тени, где его, по обыкновению, до этой минуты никто не замечал, открыл один глаз лектор Эйн. — Эти мои.

Служитель помолчал.

— В каком смысле — ваши?

— Зачаровал. — Эйн зевнул, не торопясь, всей грудью. — В прошлом году. Скучно было — сил никаких. — Он подумал, честно поискал слово и нашёл: — Шалость. Лёгкая.

Служитель посмотрел на крыши, где дремала «лёгкая шалость», которой хватило бы на отдельный малый Архив. Потом на свою опись. Вписывать такое было некуда, и впервые за день он выглядел человеком, довольным своей бумагой.

— А говорили, вас женят, — припомнили из зевак. — Ещё весной, когда они прилетели.

— Не теряю надежды, — отозвался лектор Эйн.

— А устав? — Вопрос лежал посреди двора бесхозный, и Айра его подобрала. — Тоже вы?

— Что вы. — Эйн приоткрыл второй глаз, что случалось с ним на людях нечасто. — Устав делали другие люди. Задолго до меня. И вовсе не для смеха. — Он устроился на скамье поудобнее и, кажется, собирался объяснить, кто и для чего, но сон подоспел раньше.

Айра посмотрела на лектора Эйна так, как весь год не догадывалась посмотреть.

Возок уехал порожняком, зато с рогожей, и по тому, как старший правил, было видно: человек везёт домой лучший итог, какой был возможен, — он наконец сдал то, чего у него не было.

Вот и вся наука, — подумала Айра, глядя вслед возку. — Хочешь остаться — весь год лежи смирно, а в нужный день будь неподъёмным.

Доска Тевра к этому часу опустела: мнения розданы, возмещения выплачены, фонд закрыт с почестями. Сам Тевр как раз стирал с доски последнюю меловую строку — стирал медленно, как стирают нажитое, — когда через двор, тем же неспешным шагом, что и всю неделю, подошла Адалис Кер.

— Я пришла.

Тевр отложил тряпку. Огляделся — в разъездной суете до доски не было дела никому — и всё равно понизил голос до казначейского:

— Выигрыш причитается мнению «иначе». Единственному. — Он достал из-за пазухи мешочек, увесистый, затянутый накрепко, и передал двумя руками. — Пересчитайте.

— Я верю фонду.

— Пересчитайте, — повторил Тевр со скорбной твёрдостью. — Фонд закрыт. Если в нём ошибка, ей больше негде выясниться. Я потом спать не буду.

Адалис посмотрела на него — недолго, внимательно, как смотрят на устройство незнакомой, но добротной работы, — развязала мешочек и пересчитала. Считала она быстро и вполголоса, в доме Кер иначе не умели, и Тевр следил за её губами до последней монеты.

— Сходится.

— Сходится, — выдохнул Тевр, и с плеч у него съехала зима. Он подобрал тряпку, потом вспомнил: — Сожаление вносить будете? Порядок такой: при закрытии фонда каждый может внести сожаление. Жестянка ещё принимает.

Адалис подумала. Было видно, что думает она честно — перебирает.

— Нет, — решила она наконец. — Не наберу.

Тевр записал на дощечке: «прочерк» — и по лицу его было ясно, что случай этот в истории фонда первый и войдёт в предания.

Она уже повернулась идти, когда Айра спросила — без чинов, потому что чины кончились вместе с наймом:

— Насовсем остаётесь?

— На лето. — Адалис приостановилась. Сложенный лист, тот самый, с которым она ходила устраиваться, торчал у неё из-за обшлага — обжитый уже, потёртый по сгибу. — Дальше посмотрю. Учебная часть нашла мне занятие, кастелянша нашла койку. Остальное я найду сама. — Перечисляла она спокойно, без вызова, как перечисляют имущество. А потом прибавила, тем же голосом, каким называют цену, которую решили не прятать: — Мне нужно место, где я не дочь.

Айра кивнула. Понимать такое она умела лучше многого другого, но говорить об этом вслух им обеим было бы одинаково тошно.

— Тюфяк у кастелянши просите сразу потолще, — посоветовала она. — И не у той, что у окна сидит, а у той, что при ларях. У окна —