"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Тебя завтра не будет. И послезавтра, вероятно, тоже.

Она остановилась. Верен перелистнул страницу.

— Корзину я видел, — пояснил он. — Дорожную, у Тай, с вечера. И это не вопрос. Это чтобы ты знала, что не значится.

Вышли ещё в темноте, как выходят люди, которым к вечеру надо поспеть в дальний конец: Айра, Тай и корзина, которую Тай собирала с вечера и несла сама, никому не доверив.

Гурт ждал за хозяйственным проездом — то есть ждала телега, борт откинут, Ягода в оглоблях, а над козлами уже вился дымок, деловитый, утренний.

— Отвезённые! — обрадовалась пустота над козлами. — По второму кругу, стало быть. Полезайте. Ягода, слышишь? Наши.

Ягода повела ухом: наши так наши.

Дорога вниз шла веселее зимней и грязнее весенней — просохшая по гребню, чавкающая по низинам. Навстречу тянулся разъезд: округа везла домой всё, что не съели на свадьбе, и по возам можно было читать, как по хронике. Воз с нетронутыми клетками для птицы. Воз с досками от чьих-то разобранных прилавков. Воз, на котором ехали втроём музыканты с зачехлёнными инструментами и лицами людей, которым заплатили за молчание в самом буквальном смысле: играть не пришлось.

— Не грусти! — крикнул им Гурт через дорогу. — На поминках доиграете!

Музыканты обернулись. Голос был мужской, прокуренный, самый что ни на есть возчицкий. На козлах никого не было. В телеге ехали две девицы. Какое-то время все трое честно пытались сопоставить одно с другим — а потом, видимо, решили, что это тоже входит в оплаченное молчание, и раскланялись со всей телегой сразу, на всякий случай.

За музыкантами тянулся воз с чужим сеном, за сеном — двуколка, на которой восседал давешний гость с треногой: художник, всю свадьбу рисовавший гусей. Тренога торчала у него из-за плеча, как знамя разбитого, но непобеждённого войска, папку он держал на коленях обеими руками — и, поравнявшись, вдруг узнал в них свадебную обслугу и приподнял шляпу.

— Гуси! — крикнул он через дорогу с чувством, объясняющим всё. — Скажите там гусям!

Что именно сказать гусям, дорога дослушать не дала. Тай пообещала в спину двуколке, что скажет всё, и ещё от себя добавит.

Тай спала полдороги, привалившись тёплым плечом, — с корзиной в обнимку. Айра смотрела на дорогу и складывала — по порядку, как научили её в прошлый раз на этой же дороге: по порядку оно короче.

Складывалось так. Два столбца она знала зимой на память — имя к имени, дата к дате. Старший столбец, где умирали как по писаному, «от сердечной немощи», с пустой графой о погребении, — тот столбец не умирал. Тот столбец выводили: меняли на бумагу и отпускали жить, где не знают. Одна из того столбца заваривает травы в дне пути отсюда. Второй едет сейчас впереди неё на попутном возу. Столбец младший — настоящий, тот лежит. И Ренн Сол в нём.

Сошлись, значит, столбцы. И вышло так, как ей пообещали однажды над этими самыми списками: сойдутся — окажется, что дело больше одного лорда и старше одной зимы. Сошлись. Оказалось. Больше и старше — на годы и на дороги, которых она ещё не знала.

Лежите. Которые лежат. А которые ходят — тем я, выходит, теперь развожу гостинцы.

Брод открылся к вечеру — той же россыпью крыш по-над рекой, только зазеленевшей по краям. У корчемного двора их встретил радостный собачий переполох: собаки Брода телегу Гурта опознавали издали и любили всей округой, как любят чудо, которое пахнет лошадью и никогда не пинается.

К дому за грушей шли пешком, огородами. Груша успела зацвести — стояла белая, гудела пчелой.

Дверь была открыта.

Сарн колол дрова.

Айра услышала это раньше, чем увидела: мерный стук колуна с задов дома. Потом он вышел из-за угла с охапкой — доехал, выходит, жив и при деле, — увидел их и не удивился. Кивнул. Не по-соседски, как кивал всю зиму всем подряд, а коротко, всерьёз: узнал.

— Дрова у неё были сырые, — сообщил он вместо приветствия. Как отчитался. — Теперь сухие будут. К осени.

— Так вы же уезжаете, — не удержалась Тай.

— Мы уезжаем. — Сарн перехватил охапку поудобнее. — Дрова остаются.

И понёс их в сени — так, будто вопрос «кому дрова» в его хозяйстве был решён давно и навсегда.

— Он у меня со вчерашнего утра печь перекладывает, — Тилла вышла на крыльцо, вытирая руки. — Не просила. Встал, посмотрел на мою печь, сказал: тяга дурная. И всё, и пропал человек. — Она посторонилась, пропуская их в сени. — Ноги. О скобу.

В доме было как было: скоблёный стол, травы по стенам, огонь в печи — и при всём этом что-то в нём сдвинулось, и Айра не сразу поняла что. Потом поняла: у двери, где годами лежал невидимый собранный узел, теперь лежали два. И оба — видимые, честные, увязанные: один Тиллин, аккуратный, второй — Сарнов, тощий, вчерашний.

Собираться им не пришлось — они были собраны всю жизнь.

Предисловий Тилла не тратила и теперь — начала прямо с отвара и с дела:

— Заночуете — и с рассветом тронемся. Гурт сговорился с водовозом до перевоза, дальше сами. Куда — тебе не скажу, и не спрашивай.

— Я и не спрашиваю.

— Вот и умница. — Она поставила кружки. — Спрошенных не жалко, жалко спрашивающих.

— А округе что? — Айра кивнула на окно, за которым лежал Брод со всеми его крышами и хворыми. — Травница пропала — округа шуметь начнёт. Искать.

— Округе — сестра у меня захворала. За перевозом. — Тилла отвечала, как сдают сдачу: не глядя. — Дом стоит, травы висят, значит, вернусь. Пока спохватятся, что не вернулась, — я уже буду не я. Мне не впервой. — Она помолчала и прибавила, суше: — Гурт по дороге обронит где надо. Он на это мастер: скажет одному — к вечеру знает округа, и все от себя.

Тай за ужином изложила Сарну устройство правильной тяги — Сарн слушал не перебивая, а под конец сказал «нет» и объяснил почему, и они проспорили о печах до темноты, оба страшно довольные. Тилла молчала, чинила ремень на своём узле и один раз, поверх спора, посмотрела на Айру — коротко, глазами показав на этих двоих: видишь.