"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Благодарю. — Адалис наклонила голову, чуть суше, чем требовалось, и по этой сухости было ясно, что совет она запомнила дословно. — Это полезнее поздравлений.

Она пошла к крылу — с мешочком и листом, своей выученной поступью, которая теперь была просто походкой. Тевр смотрел ей вслед, потом перевёл взгляд на пустую доску и на всякий случай дописал под «прочерком»: «фонд оправдал».

Ужинали в архиве — в последний раз в этом году, о чём никто не говорил, но все знали, и оттого стол вышел богаче обычного: Марга выдала на своих, не считая. Молодой сыр, зелёный лук, тёплый хлеб, творог с мёдом — стол пах летом, и поверх всего этого, гуще прежнего, шла корица.

Корицы было много, потому что Тай было много.

Жар от неё стоял на половину стола — прежний, во всю силу: хлеб возле её локтя не остывал вовсе, мёд тёк веселее, чем ему положено, а Серак молча переставил своё железо на дальний конец стола — защёлку для дорожного сундучка, которую он всю неделю доводил и теперь довёл.

— Воск поплывёт, — пояснил он. — Возле тебя нынче всё плывёт.

— Вернулся, — подтвердила Тай с гордостью, с какой предъявляют выздоровевшую скотину. — Весь. Я проверила: вчера вскипятила умывальный таз. Локтем. Не хотела — само. — Она подумала и уточнила: — Дым Тиллы можно больше не жечь. Дожёг своё.

— За это стоит выпить отвара, — сказал Верен и поднял кружку так торжественно, что едва не смахнул ею стопку книг, стянутую ремнём в дорогу. Стопку он поймал, поправил и извинился — перед стопкой.

Уезжали они утром, оба. Верен — к морю, домой, где, по его словам, всё лето пахнет солью и никто не проговаривает очевидного, отчего к осени он всегда возвращается изголодавшийся. Серак — к мастерским своей родни, чинить то, что там за год наломали. Весь этот вечер он между делом подтягивал в архиве всё, что дребезжало, — петли, задвижку, ножку стола, — коротко, без объявлений: уехать от разболтанного было выше его сил.

— Я составил тебе список чтения на лето, — сообщил Верен Айре. — Короткий. Всего сорок семь книг. И ещё двенадцать — в качестве отдыха. — Он поправил очки. — Осенью проверю.

— А есть и длинный?

— Есть, — ответил Верен серьёзно, как отвечают на серьёзный вопрос. — Но длинный надо заслужить.

Читала Айра, как писала, — медленно и на совесть, и по такой скорости короткого ей хватало лет до девяноста. Двенадцать для отдыха приходились уже на тот свет. Расстраивать человека она не стала.

Разговор шёл кругами, как ему и положено в последний вечер: лето, дороги, чьи возы надёжнее, почём летом место до столицы. Айра слушала, резала сыр и в разговор про «куда» не вступала: её «куда» помещалось целиком в эти стены, и жаловаться на это не тянуло. Где-то далеко, в Ольховом, к осени нальются яблоки.

Она обвела стол глазами — раз, по кругу, по старой привычке считать.

Каждый за этим столом знал про неё своё. Никто не знал всего. И молчали все — вразнобой, кто как умел: кто в кружку, кто в книгу, кто в жар. Были и лица, которых за столом не было, — какие в этих стенах, какие уже на дорогах, которых она не знала, — те тоже знали каждый своё и тоже молчали. Зимой она бы их сосчитала — по головам, как считала всё.

Счёт не пошёл. Лица мешали.

Ну и ладно. Ну и пусть стоят несчитанные. Есть добро, которое счётом только портят.

— Уголь, — вспомнила Тай, когда со стола осталось только то, что доедают из вежливости. — Мне нужен уголь. Хороший, жирный, чтобы мазал.

— Зачем тебе... — начал Верен.

— Долг у меня, — объявила Тай со значением. — Стенке.

Верен посмотрел на Серака. Серак пожал плечами и подтянул последний винт: в чужие долги он не лез, особенно в долги перед стенами.

— Стенка твоя, — рассудила Тай, поворачиваясь к Айре. — Значит, и уголь твой. Неси.

За углём пошла Айра — крыть было нечем. Кухня по вечернему времени уже остывала, и Марга как раз загребала жар, когда Айра изложила нужду: уголь, один, хороший.

— Углей — бери. — Марга кивнула на короб у печи, не отрываясь от кочерги. — Печка не обеднеет.

Айра выбрала уголёк с палец, завернула в тряпицу — и у самой двери остановилась.

На гвозде у косяка висел лист. Простой, кухонный, в разводах от мокрых пальцев: летний счёт едоков — кто остаётся при академии на довольствии, покуда столовая спит. Столбец имён шёл вкривь и вкось, писанный разными руками: кастелянша, стража, лектор Эйн, «Сол Р.» — уже вписанная, узнать бы ещё чьим почерком.

Айра постояла перед листом. Потом сняла с полки перо, которым Марга отмечала припасы, макнула в её же чернильницу — и дописала внизу, своей рукой, старательно, как учили в этой академии весь год:

«Арден».

— Этого не знаю, — отозвалась Марга от печи, не оборачиваясь. Спиной она читала не хуже, чем глазами.

— Ночной.

— Ночной так ночной. — Марга двинула заслонку. — Миску сам знает.

Она ушла в кладовую, гремя ключами, и кухня осталась стоять тёплой и пустой. Пустой она только выглядела.

— Тут ошибка, — донеслось от задней двери.

Арден стоял у косяка так, как никто другой не умел: словно стоял тут всегда и лишь сейчас об этом сообщил. Глядел он мимо неё — на лист.

— Где? — спросила Айра.

— Меня записали.

— Ага. — Она убрала перо на полку. — Я.

Он подошёл — неслышно, по-другому он не умел, — и остановился перед гвоздём. Лист висел чуть криво. Арден смотрел на нижнюю строку долго — так читают не слово, а всю дорогу до него.

— Меня не записывают, — произнёс он наконец. Не возражение — справка.

— Уже записывают. — Айра завязала тряпицу с угольком. — Сам вышел в люди — теперь привыкай: будем записывать везде, где только записывается.

Арден промолчал. По нему никогда не было видно, что он думает, — на то он и Арден. Но когда она шагнула к порогу, он протянул руку и поправил лист на гвозде — тщательно, как поправляют то, чему висеть долго.

— Миску, — уточнил он