"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Внизу, на кухне, лист вернулся на гвоздь. Клочок из кармана сошёлся с оторванным углом волокно в волокно. Вещественная часть сдана, дело, можно считать, закрыто в один день. Спрос сегодня вечером, и впервые за лето ей было что доложить, кроме погоды.

Марга оглядела лист, гвоздь и мятый угол.

— А эти, — она повела подбородком вверх, — теперь как? Числятся?

— Впиши. Одной строкой: стая. Чтоб в другой раз не отбивались от довольствия.

— Кормить чем?

— Бумагой. У Отта её много.

Марга хмыкнула, взяла перо, которым отмечала припасы, и дописала внизу, под Арденом: «стая». Рука у неё не дрогнула. За этот год кухня видала едоков и почуднее.

Дверь кабинета, как всегда по этим вечерам, стояла приоткрытой.

Лампы горели вполсилы — как ей нравилось. За лето она перестала выяснять у себя, случайность это или у ламп такой уговор. На её краю стола ждал стакан с отваром. Стакан прижился там ещё в начале лета, и чей он, в этом кабинете давно не спрашивали.

— Адептка Сол. — Ректор сидел за бумагами, и казённое обращение легло привычно, как заученный ход. — Слушаю.

Она села в своё кресло и взяла стакан. Летняя её должность с первого дня так и звалась: список, которого нет. Список из одного человека, который видит академию всю. Доклад по нему за лето отточился до трёх строк, и сегодня она несла их с особым удовольствием:

— За неделю: происшествие одно. Раскрыто в тот же день. Виновные... — она примерилась к слову и решила правду не жалеть, — улетели.

Ивар поднял глаза от бумаг.

— Улетели.

— Улетели.

— В отчёте по списку, которого нет, — сказал он, помолчав, — появилось происшествие, которого не может быть. Подробности.

Подробности она изложила по всей форме: гвоздь, веер в муке, чешуйка переплётной кожи, лёжка между труб, ход следствия, обмен. Он слушал, как слушал всегда: не перебивая, сложив руки. И по какому-то своему счёту взвешивал, где в этой истории кончается служба и начинается представление. Судя по лицу, граница его устраивала.

— Свидетели?

— Стая. Поимённо не назову — у половины стёрты корешки.

— Утраты?

— Утрат нет. Прибыла строка. В счёте едоков теперь значится стая.

— Меры к виновным?

— Приняты. Виновные поставлены на довольствие.

— Это мера?

— В этой академии — высшая.

— Совет спросит, — сказал он, и пауза перед словами была в точности той, с какой кладут заготовленное, — почему на казённом довольствии состоит библиотека.

— Скажите: по списку. Против списка Совет не спорит.

— Совет не спорит против своих списков. — Ивар отложил перо. — Чужие он изымает.

Он сказал это тем же тоном, что и всё остальное. И всё-таки на слове «изымает» в кабинете сделалось на полтона тише. Айра отпила отвара. Тепло стакана в ладонях было надёжнее рассуждений: до Совета отсюда три дня пути, а до осени — и того больше.

— Из Архива поступил запрос, — сменил он тему по-хозяйски, как переставляют фигуру. — Адепт Верен интересуется, как продвигается список чтения.

— Продвигается.

— В числах?

— Полторы.

Пауза у него вышла длиннее заготовленной.

— Которая половина?

— Лучшая. Про утварь.

Верен, если б ты знал, на каких работах твой том у меня побывал, ты бы список сократил. Из уважения.

Он не улыбнулся — он никогда не улыбался в этом месте разговора, — но перо легло на стол чуть аккуратнее, чем требовалось. За окном густел вечер, из сада тянуло остывающей за день травой. А весь этот спрос — раз в неделю, не срочно — давно держался не на службе. Просто обоим было жаль его сокращать. Сокращать никто и не предлагал.

— Дней через десять Архонтия принимает адептов, — он не отрывался от своих бумаг. — Новых. Старых, впрочем, тоже. Вы теперь, к слову, второй курс. По вашей части будут пожелания?

— Крыши. — Она отвечала не думая: думано было за лето не раз. — Новички первым делом лезут на крыши, это закон природы. Я, если вы помните, сама там дневала и ночевала. В этом году там квартирует стая, и я бы на их месте туда не лезла, а на своём — попрошу дворню проверить жёлоб над поварней. Уронят же.

— Кого?

— Сначала себя. Потом жёлоб. И раз уж о крышах: над поварней задирается кровельное железо. Я прижала, но это до первого ветра. Пришлёте кого-нибудь — пусть берёт длинную лестницу на конюшне, моя короткая.

— Пришлю. — Он сделал пометку. — Айра. Стакан.

— Что — стакан?

— Остынет.

Она допила. И, как всегда по таким вечерам, ушла последней из дневных забот этого кабинета. У порога оглянулась: Ивар гасил лампы, по одной, в заведённом порядке, и кабинет по частям уходил в темноту, как академия в осень.

Двор лежал тёмный и свой — от стены до стены, без единого чужого звука. У ворот жёлтым пятном горел фонарь Стихоплёта. Коридор лета кончался: в дальнем его конце уже сквозило, и по вечерам это чувствовалось кожей.

Домой она пошла привычным кругом. Мимо кухни, где Марга уже загребла жар и где лист с новой строкой висел на своём гвозде. Мимо запертого учебного крыла, мимо колодца с новой брусчаткой, по которой всё ещё было совестно ходить. Академия сдавалась ей по частям, как сдаётся на ночь хороший склад: всё на месте, всё сосчитано, все спят, кто числится.

Топот она услышала раньше, чем стража, — по тракту, издалека, мерный, без жалости к подковам.

Гонец прошёл ворота на рыси, не сбавляя. Стихоплёт набрал было воздуху — сколько его там есть у камня — на приветственную полустрофу и первый раз на её памяти не успел. Рифма осталась при нём: гость ушёл раньше неё. Летом в академию не ездят гонцы. Летом сюда вообще не ездят так — так ездят к людям, у которых кончилось время.

Стража повела гонца через двор, к ректору, — мимо неё, не заметив. Она умела стоять незаметно, а тут и стараться не пришлось: смотрели оба только на сумку с гербом у гонца на боку.

Окно кабинета — она сама видела, как оно гасло, по одной лампе, в заведённом порядке, — зажглось снова, всё разом.

Айра стояла посреди двора и слушала, как у ворот каменно молчит оборванная на вдохе строфа. Руки держала