Фантастика 2026-141 - Сергей Витальевич Карелин

говоря, и вовсе не утешали. Он-то знал коварство геноведьм, которое оказалось ничуть не приукрашено рассказами. Геноведьма заманила Гретель в свои дьявольские сети, сковала ее волю, парализовала, как мышцы, сознание возможностью заполучить невероятную власть над живой материей и самой жизнью. Гензель знал, чем кончают все геноведьмы.

Рано или поздно их настигает кара за их еретическое, проклятое Церковью Человечества стремление посягнуть на святость генокода. Иногда расплату несет топор палача, иногда само провидение примеряет на себя багровый колпак с прорезями. Всем известно, что геноведьмы часто губят сами себя в попытке обойти очередное запретное препятствие. А как часто гибнут ученицы и подмастерья геноведьм?..

Гензель тихо застонал. А если Гретель и уцелеет в когтях геноведьмы, что станется с ее чистой и детской душой? Не почернеет ли она в череде безумных экспериментов и генетических чар, не сделается ли уродливой, изувеченной, желающей лишь боли и страданий?..

Убедившись, что никто не спешит его навестить, Гензель удвоил свои попытки бежать из плена. Но спустя лишь несколько часов был вынужден признать, что, даже утрой он их, результат все равно выражался бы одним монументальным и безысходным нулем.

Стены лишь казались сложенными из гладкой и податливой плоти. Когда Гензель попытался проковырять отверстие в пульсирующих волокнах, выяснилось, что ткани защищены своеобразным эпидермисом, тонким, но чертовски прочным. Он не поддавался пальцам, отказываясь растягиваться или рваться. В отчаянье Гензель пустил в ход зубы, рассчитывая растерзать плоть и проделать отверстие наружу, но и тут его ждала неудача. Мышечные волокна были почти неподатливы. У него возникло ощущение, что он пытается откусить кусок от плотной резиновой покрышки. И это с его зубами, способными одним щелчком отхватить руку взрослому человеку!..

Несколько раз ему удавалось разорвать верхний слой, отчего по подбородку текла чужая кровь, но успех быстро оборачивался поражением — кровь эта мгновенно сворачивалась — вероятно, каким-то образом мясной дом увеличивал количество тромбоцитов в ней. Рана тут же запекалась, и процесс рубцевания латал все нанесенные повреждения.

Разглядывая стену из пульсирующего розового мяса, Гензель угрюмо подумал, что с такой системой регенерации нанести существенный ущерб ему удалось бы разве что пушкой.

Гензель искал крупные кровеносные сосуды, которые можно было бы разгрызть и вызвать массивное кровотечение, но таких сосудов в его камере не оказалось. Геноведьма была не так глупа, как ему отчего-то представлялось сперва. Никаких жизненно-важных органов в его камере не было, да и не могло их здесь быть. Только переплетения мяса и жира, неподатливые и плотные, как броневые листы.

«Я оказался запечен в мясном пироге, — подумал отрешенно Гензель после очередной попытки, столь же безрезультатной, сколь и утомительной. — Вот чем я закончил. Беспомощная начинка. Стоило ли ради этого бежать из Шлараффенланда?..»

Без пищи Гензель быстро слабел. Когда, по его подсчетам, прошло пять дней заключения в мясной утробе, сил было слишком мало даже для того, чтоб продолжать попытки проделать отверстие в стене. Впрочем, он больше не упорствовал. Теперь он целыми днями лежал почти в полной неподвижности, глядя на пульсирующий багровый свод своей камеры. Что толку трепыхаться мошке, попавшей в чужой желудок?

Наверно, он так и умрет здесь, тихо и незаметно. И лишь когда его тело начнет разлагаться, чувствительный организм дома геноведьмы почувствует что-то неладное. Может, он даже отравится его, Гензеля, трупным ядом? Было бы неплохо…

Но Гензель недооценил свою тюремщицу.

12

Она пришла к нему на шестой день. Гензель сквозь сон услышал легкий шорох, но не обратил на него никакого внимания, посчитав очередной реакцией в недрах организма. Организм производил много звуков, а шестидневный пост обострил слух. Слишком поздно он сообразил, что подобный шорох могут производить лишь подошвы, легко касающиеся пола.

— Гензель…

Он вскинулся — со сна ему показалось, будто голос принадлежит Гретель. За те две секунды, что ушли у него для того, чтобы убедиться в ошибочности этой мысли, сердце успело сделать добрую дюжину ударов.

Гретель!..

Геноведьма улыбнулась ему. Красивое ухоженное лицо тонких черт с тонкими же бровями и глазами. Глаза ее, как и прежде, казались кристально-чистыми иллюминаторами в мир, заполненный клубящимися холодными облаками. Очень красивое по шлараффенландским меркам лицо, удивительно молодое и естественное. Ни бородавок, которые украшали лица многих женщин в его родном городе уже к двадцати годам, ни нарушений пигментации, из-за которых щеки и лбы выглядели пересыхающими коричневыми болотами, ни даже оспяных воронок. У квартеронов редко бывают такие лица, даже у окторонов подобные редкость. Слишком чистые и естественные черты, слишком свежая и гладкая кожа. «Кто же она? — подумал Гензель, еще толком не проснувшись, взирая на геноведьму снизу вверх. — Неужели это проклятое существо — настоящий человек?..»

— Как ты себя чувствуешь, милый Гензель?

Тон вопроса был заботливым, но от этой заботливости веяло чем-то нарочитым, искусственным. Так спрашивают у нелюбимого заболевшего домашнего питомца, а не у человека.

Прежде чем ответить, Гензель мысленно измерил расстояние и не удержался от короткого вздоха разочарования. Геноведьма, словно в насмешку, стояла на палец дальше того места, до которого он смог бы дотянуться сквозь костяные прутья решетки. Скорее всего, это тоже не было случайностью.

— Отлично, — он ухмыльнулся, чтобы она увидела весь комплект его жутких зубов. — Большое спасибо за гостеприимство, госпожа. Мне здесь очень нравится.

Его зубы не произвели на нее сильного впечатления. Наверно, геноведьмы на своем веку видят и что-то более страшное, чем зубы щенка вроде него.

Держась на прежнем расстоянии, геноведьма с укором сказала:

— Ты уже несколько дней не ешь. Это очень плохо для твоего здоровья. Организм в твоем возрасте должен получать все необходимое для роста. Отказываясь от пищи, ты делаешь ему плохо. Кроме того, твое здоровье изначально оставляло желать много лучшего… — Геноведьма стала загибать тонкие пальцы с ровными полумесяцами жемчужных ногтей: — Очень слабая сосудистая система. Дефект правого сердечного клапана. Неудачное строение некоторых хрящей. Предрасположенность к диабету. Врожденная астма. Ну а генетически твоя картина выглядит совсем скверно. Оксалатная нефропатия, ихтиоз, синдром Рефсума… Твои семнадцать процентов сделали тебя наглядным пособием по всем возможным генетическим отклонениям, мой мальчик.

Гензель сплюнул на пол, и плевок звучно хлюпнул возле ноги геноведьмы.

— Если я вам не нравлюсь, возьмите себе другого.

— Нравишься или нет, не тот вопрос, который стоит обсуждать. Видишь ли, у меня нет возможности выбирать. Дети очень редко заходят в Железный лес, так что даже такое испорченное тело,