Ведьмино зеркальце - Анна Дуплина

– Что ж ты, милая, все не идешь к столу? Там народ собрался, поздравить нас хочет.

Богдан шел, мягко ступая по полу дощатому. Чувствовал, что не простую бабу он выбрал, да только любовь его ослепила, заставила про дом родной забыть, про письмо дурное, что гонец давеча принес, и вынудила только о Моране думать. О губах ее алых да коже белой.

Морана на его слова плечом лишь повела, отмахиваясь. Мол, некогда ей было, не готова она еще к столу идти. Богдан нахмурился, но стоило Моране обернуться к нему да улыбнуться игриво, тут же лицо его ласковым сделалось, а Моране только того и надо было, чтобы Богдан покладистым делался от одной улыбки ее нежной.

– Зачем гостей так много созвал? И отчего дотерпеть не мог до деревни родной? Там бы свадьбу сыграли.

– Как же я терпеть-то мог, милая моя? Мне ни спать, ни есть не хотелось, только и думал о том, как женой своей тебя сделать.

Не лукавил Богдан, совсем сна и покоя лишился, а Морана, услыхав его, усмехнулась незаметно, рукой уста свои алые прикрыла. Не надобно было Богдану знать, что ее за него замуж выйти вовсе не любовь толкнула, а желание жизни сытой да уважения людского. Не любили Морану в деревне родной, ведьмой кликали, и за глаза чего только не говорили про нее языки злые. Счастье, что Богдан из-за любви своей жаркой слеп и глух сделался и наговоров бабьих не слышал. Не было никакой ему пользы от болтовни, потому Морана и желала как можно дальше от родной деревни оказаться, чтобы сплетни да наговоры гнусные до Богдана не дошли.

– Не хочу за стол, – Морана губы поджала, головой тряхнула, по плечам волосы чернильные рассыпая, да к Богдану обернулась. – Они все есть да пить пришли, а как набьют пузо, так начнут хозяев почем зря полоскать.

– Так и пусть полощут, Морана, душа моя. Чужой рот – не свой огород: не притворить.

– А я сказала, не пойду!

Разметались волосы ее черные по плечам, как крылья дивные. Из убора свадебного жемчуга да бисер запутались в них. Хороша Морана была, ох и хороша! А в гневе и того краше, да только снова нахмурился Богдан – не любил он, когда его ослушаться смели.

– Да как же мы не выйдем к людям-то? На собственной свадьбе?

– А вот так, – Морана ногой чуть не топнула от злости, да вовремя осадила себя. Рано было нрав свой Богдану показывать, до деревни его доехать стоило, хозяйкой полноправной в доме стать, а там уже можно и правила свои устанавливать. Хорошо, хоть детьми Богдана матушка-земля обделила.

Богдан ей мало о себе рассказывал, али Морана так плохо слушала его. Как узнала, что купец он, так все для себя и решила сразу. Но что детей малолетних у жениха ее нет, это Морана услыхала да запомнила. Говорил Богдан, что дочку болезнь сгубила, не вы́ходили ее, пока отца дома не было. И вот один сын-то у него и остался, да и тот скоро сам женится. Радовалась Морана, что никто мешаться под ногами у нее не станет, и заживет она в тереме купеческом, как всегда того и хотела.

Глянула Морана на брови мужа своего хмурые, инеем посеребренные, и глаза в пол опустила. Знала, как вид ее покорный на Богдана действует. Подошла Морана к нему медленно, руку тонкую протянула, ладонь на грудь крепкую положила. Билось под ее ладонью сердце быстро-быстро, от любви жаркой да желания неутоленного. Недаром Морана не подпускала Богдана к себе. Все издали он красотой ее любовался, а даже поцелуя украсть не смог. Оттого и потащил под венец чуть ли в первый день. Неглупа Морана была, понимала, что ежели получит Богдан от нее желаемого, вовек не женится, а коль под венец его повести, то всю жизнь ей в золоте да каменьях купаться. Морана ладонью по груди его провела да прищурилась лукаво.

– Зачем нам к ним идти? Будто бы у нас с тобой дел других нет.

Загорелись глаза Богдана огнем неистовым, прижал он жену свою молодую к груди, ладонь ее стиснул пылко. Не мог ничего поделать с собой. Как увидал ее на площади ярмарочной, так рассудок совсем потерял. И не ведал он, что Морана околдовала его, глупого. Не красотой своей писаной, не волосами чернильными, а ворожбой проклятой – той, за которую деревенские ее за глаза ведьмой и нарекли. И не знал, что ворожба та взаправду с ума его сводит – медленно да для глаза человеческого незаметно. А как совсем разум его хилым станет, так значит, и век его кончится, время придет.

Морана глядела в глаза его затуманенные, пока губами к Богдану тянулась и радовалась, что слаб он рассудком оказался. Недолго ворожить ей пришлось. Вовремя Богдан в их деревню пожаловал: ведь знала Морана, что не будет у нее шанса другого из деревни проклятой уехать да зажить по-людски. А потому и не волновало ее, какой ценой она желаемого добьется.

Глава 9

Лес шумел над головой Мирославы. Странно и жалобно скрипели ветки сосновые, словно то песня поминальная звучала. Не сразу Мира поняла, как в лесу под соснами очутилась, да постепенно вспомнилось ей все. И слова отца, братом переданные, злые да колючие, и то, как сам Святослав ее в лес сбежать попросил, чтобы наказания отцовского избежать. Вспомнила Мира, да такая тоска на нее навалилась, что дышать трудно стало.

Открыла глаза Мирослава да удивилась тому, что все еще жива. Не окоченела от холода лютого, не пришел за ней Карачун[3]. Провела она ладонью по лицу замерзшему, снег с ресниц смахнула да на ноги поднялась. Идти дальше надо было, иначе того и гляди волки придут, запах ее учуяв. Может, и уберег ее Леший от встречи жуткой ночью морозной, да рассчитывать на его помощь дальше не приходилось. Говаривали, что настроение у хозяина лесного изменчивое, и не хотела Мирослава это на себе проверять.

Встала Мира, руки озябшие в рукава спрятала, чтобы мороз их кусать перестал, да кольцом за мех зацепилась. Глянула на кольцо это и вспомнила, как вчера в темноте лесной оно словно манило ее, звало да взять уговаривало. Подняла Мира руку и к солнцу перстнем развернула. Залюбовалась тем, как в камне алом лучи солнечные играют, словно искорки внутри спрятаны были. И больше не пугал