Ведьмино зеркальце - Анна Дуплина

– Ты зачем гостью пугаешь?

Дан вперед шагнул. Хоть и был он младше Дара, да как-то внушительнее выглядел. Такого ежели встретишь где в деревне, за богатыря примешь, да только было в нем что-то нечеловеческое. Что-то, от чего у Миры волоски на коже рук дыбом вставали. Глаза Дана темнее казались, чем у брата, хоть и смотрели ласковей.

– Ей любопытно, так и мне тоже, – Дар плечами пожал да кашу ложкой зачерпнул.

А Мирославе кусок в горло не лез. Занесла ее нелегкая в терем странный, к братьям пугающим. Что, если и правда нежить перед ней? Оборотни али упыри какие? Сожрут ее да костей не оставят.

– Не бойся, Мира, – Дан сел подле нее, да близко придвигаться не стал, чуял, что Мира испугаться сильнее может. – Ты Дара не слушай. Он из нас двоих, может, и сильный самый, да только Родомысл[4] его умом обделил. А это в жизни куда важнее силы богатырской. Мы не бесы, коль ты так подумать успела, да не злыдни никакие. Просто нет у нас желания подле людей жить. Оттого и ушли в лес да в тереме этом поселились. Люди… Они же глупые бывают, а оттого и злые. Так что не ужились мы в деревне родной. Хуже врагов нам там люди сделались.

Печаль в голосе Дана ощущалась. Тоска неприкрытая, такая же, что сердце Миры терзала да мучала. И вроде говорил Дан так, словно давно они тут с братом живут одни, а все равно как-то свежо и остро боль его звучала. Жалко Мире их стало, поняла, что не только с ней люди жестоко обошлись, не у нее одной раны незримые кровоточили. Улыбнулась Мирослава ему несмело, ладонь поверх руки его положила. Смешно это выглядело. Как ручкой своей крошечной Мирослава накрыть хотела лапищу огромную? Да только и Дан улыбнулся ей в ответ, кивнул, словно понял все, что не сказала ему Мира. Общее у них было что-то, а это общее иногда уз родственных крепче становилось.

– А ты сама как в чаще лесной оказалась? От людей бежала?

Мирослава ладонь отняла от руки Дана да ложку крепко сжала. Больно ей было рассказывать про Горына, что едва не надругался над ней, да про наказ отца, что брат исполнить должен был, но добром на добро отвечать привыкла, а потому не стала умалчивать правду свою. Как было все, так и рассказала братьям, а те внимательно слушали ее. Пусть и с трудом слова ей давались.

Хмурился Дар, слушая ее, а Дан совсем лицом почернел. Переглянулись они да на руки ее тонкие отчего-то посмотрели. А Мирослава все глаза свои отводила, слов собственных стыдясь. Вроде и не она худое вершить хотела, не она недоброе дочке да сестре родной возжелала, а все равно не по себе ей было. Как будто в хлеву извозилась, а потом на площадь праздничную отправилась.

– И что, не вступился за тебя никто в деревне твоей? Неужто не сказала никому ни слова про дядьку своего полоумного?

Дар миску отодвинул, локти на стол поставил да прищурился гневно. Мира видела: злит его то, о чем она толкует, да только понять не могла, отчего. Хотя, может, просто человек он хороший был, оттого зло да несправедливость гневили его сильно.

– Сказала, Дар, как не сказать? Да только не вступился никто. Соседка не поверила, а брат не стал. За себя испужался больше.

На этот раз Дана очередь пришла Миру успокаивать. Его рука и так огромной была, а как накрыл он ею ладонь Мирославы, так и вовсе показалось, что не рука это вовсе, а лапа зверя огромного лесного. Моргнула Мирослава неверяще, да наваждение и пропало. Видать, от усталости ей чудиться всякое стало.

Ладонь Дана согревала ее, да не только снаружи, но и изнутри, теплом своим особым грела. Отвыкла Мирослава от заботы людской, от понимания да сочувствия. А тут… Люди чужие, а все мимо беды ее не прошли.

Дар все сильнее хмурился, глядя на Миру. Думал о чем-то, размышлял. Огонь в глазах его черных бликами желтыми отражался причудливо. Так, словно и вовсе то не человеческие глаза были.

Встал Дар наконец из-за стола, на брата задумчивый взгляд бросил, а потом снова на Мирославу посмотрел.

– Знаешь что, оставайся-ка у нас. Отдохнуть тебе, Мирослава, надо, а то от усталости с ног валишься. Глядишь, так на лавке и уснешь с ложкой в руке. Замерзла ты да отощала так, что кости под рубахой торчат. Куда ж ты пойдешь такая?

Тепло Мирославе от слов его сделалось, теплее, чем от печи растопленной. Думала она, смерть свою в лесу найдет, а нашла людей добрых да кров временный. Только не могла она согласиться на предложение Дара, как бы щедро оно ни звучало. Неловко ей было. И даже не молва и пересуды, ежели прознает кто, что одна она да с двумя молодцами в тереме живет, волновали ее, – не хотела Мира жизнь привычную братьев нарушать, а потому замотала головой в ответ, отказываясь.

– Да в деревню соседскую дойти думала, а там на работу попроситься. Я хоть и дочка купеческая, да не белоручка. Сама с хозяйством справиться могу. Может, кто и пустит к себе жить.

– Мы пустили уже, – отрезал Дар. – Так что оставайся в тереме нашем. А как наберешься сил, так уйдешь, ежели сама захочешь. Гнать не станем.

Не решилась Мирослава второй раз Дару отказывать. Глаза от тепла и каши сытной слипались и противиться этому мочи у нее не было. Сил у Миры и правда мало оставалось. До деревни соседской через лес не доберется она, ежели уйти решит. А в тереме у братьев тепло и сыто было. А уж как отблагодарить их за гостеприимство, Мира, поди, придумает, когда отдохнет с дороги трудной.

Дан Мирославу куда-то в глубину терема повел. Совсем она себя гостем дорогим почувствовала, хоть и странно все в тереме их лесном было. Комнат много, да только без надобности они братьям были. А все ж прибранные, теплые да светлые стояли. Мира хотела было сказать, что и на лавке подле печи отдохнуть сможет, но Дар даже слушать ее не стал. Велел Дану отвести ее в комнату, что в дальнем углу терема пустовала, а Мирославе наказал отдыхать да не думать ни о чем.

Большой терем у братьев оказался. Мирослава,